Главная | Отзывы | Климат на море | Санатории | Гостиницы | Перелет | Пляжи | Лучшие отели | Отдых у моря | Курорты на море
Отдых у моря Курорты на море Отели у моря

Добро пожаловать! Мы рады Вас видеть!

Синее море белый пароход
Синее море, белый пароход», Геннадий Машкин
1 из 48 –
— Пешком до театра военных действий нам не добраться, — сказал я ребятам в тот день, когда наши войска уже штурмовали Южный Сахалин.
— Главное — из города вырваться, — произнес Скулопендра, и кончики его рыжих волос вспыхнули в бруске дневного света. Из квадратной бойницы в стенке пещеры бил этот пучок.
— Может, уведем коляску отца? — посоветовал Борька.
— На инвалидной тарахтелке застрянешь в первой луже, — возразил Скулопендра.

синее море белый пароход

— Над-до еще раз н-написать т-твоему отцу, — сказал Лесик, размахивая в полутьме пещеры белыми руками. — Он п-привезет «мерседес».
— И так должен привезти, — отозвался я. — Губную гармошку прислал? Прислал.
Трофейную эту гармошку мы получили в посылке. Что стоило отцу привезти с собой какой-нибудь «мерседес»? Отец как раз демобилизовался и скоро должен был приехать домой из Германии. Об этом он написал в письме, которое вложил в посылку с гармошкой. В ответ я ему написал, чтобы он постарался привезти мне легковушку, какой-нибудь завалящий «мерседес». Она нам с ребятами очень бы пригодилась.
— Жалко гармошку, — сказал Борька и затилинькал на балалайке грустный вальс «Над волнами». — Был бы оркестрик… Я — на балалайке, ты — на гармошке, Скулопендра — на свистульке, Лесик пел бы…
Да, гармошку нам с мамой пришлось отнести на базар и обменять на галеты. Размоченные в молоке галеты любит мой больной брат Юрик. Иначе бы я не отдал гармошку маме. Отец прислал ее нам с Юриком.
— Мы на фронте лучшее море в италии целый духовой оркестр! — выпалил Скулопендра. — Я буду играть на самой здоровой трубе. — Он приставил ко рту кулак и надул щеки: — Бум-туру-рум…
- Пошли, - торопливо перебила она, - немедленно натягивайте ваши драные штаны и пошли в магазин!
Они шли по пустынной ночной улице. Дождь, ливший до этого сутки напролет, прекратился. Лужи под ногами отражали звезды. Редкие прохожие иногда кидали взгляд на странную парочку – невысокая худенькая женщина в туго подпоясанном светлом плаще бойко цокала шпильками сапожек. Отстав на полкорпуса шел высокий мужчина в мятых штанах, разодранной на спине по всему шву с практически оторванном правым рукавом куртке и в стоптанных кроссовках без шнурков явно от разных пар.
Супермаркет сверкал неоновыми огнями и световой рекламой.
Она в нерешительности притормозила у входа.
- Знаете что… Вы лучше постойте вот здесь. Я одна зайду.
- Пожалуй, так лучше будет, - легко согласился он, - а то я как-то пытался на днях сюда заглянуть, так меня охрана не пустила.
- Верю, - быстро кивнула она и застучала каблучками по ступенькам.
Он проводил ее взглядом. Прошелся вдоль широкого крыльца. Увидел около урны тлеющий в темноте окурок. Поднял его, сдунул пыль, закурил с наслаждением. Курил не спеша, с удовольствием вдыхая табачный дым, поглядывая на звездное небо.
Она тем временем прошла в молочный отдел, пробежалась взглядом по полкам с пакетами молока и сливок. Сливки в картонной коробочке Простоквашино». Жирность 10%, 20% и …30%. Ах, блин! Она проиграла. Вот дура. Какого черта вообще впустила в дом незнакомого человека. Да еще бомжа. Да еще на ночь глядя. Да еще и поспорила с ним и поперлась как полная идиотка ночью в магазин покупать ему сливки, чтобы он утром выпил с ними кофе. Анекдот. Вот на работе бы посмеялись над нею. Теперь его до утра точно не выставишь – она проспорила. Можно, конечно, сказать, что сливок. А, следовательно, их не бывает в природе, и она выиграла. Она что, отчитываться перед ним должна, что ли? Кто он такой вообще?
Он все еще любовался небом, когда она вышла из магазина.
- Что? Нет таких сливок? – миролюбиво поинтересовался он, глядя на ее пустые руки.
- Вот ваши горячо обожаемые сливки, - процедила она сквозь зубы, доставая из перекинутой через плечо сумки синюю коробочку.
- Ура, - тихо обрадовался бомж, - утром кофейку попьем. Жизнь все таки отличная штука и в ней всегда существует множество причин для радости и счастья!
Домой вернулись в полном молчании. Она поставила сливки в холодильник. Отправилась к своему дивану. Он тоже молча разделся, опять заскрипел пружинами раскладушки.
- Спасибо, - поблагодарил запоздало.
- На здоровье, - сухо отозвалась.
- А вас как зовут? А то даже неудобно – то ругаемся с вами весь вечер, то миримся, то бьете меня, то заботитесь, а имени вашего я и не знаю.
- Да какая разница. Зовите, как хотите.
- Я хочу вас звать так, как вас зовут ваши родные и знакомые.
- Тогда можно называть меня Леной – так зовут родственники, для коллег я Елена Сергеевна, а близкая подруга зовет меня Ленок.
- Мне не нравится Ленок». Я буду вас звать Елена-премудрая». Вы умная женщина.
- Хм. Мерси за комплимент, правда, я не поняла в чем, по-вашему, выражается моя мудрость. А почему тогда не Елена-прекрасная?
- Вы меня, конечно, извините, но на прекрасную вы никак не тянете.
- Это почему же?
- Ну, вы… как бы это мягче выразить. Вы не очень-то красивы. Я бы сказал, что вы очень некрасивы.
- Чего. …
- Простите, но меня мама еще в детстве научила говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Как в американском суде.
- А вы тогда знаете кто? Вы. Вы - козел! Русский козел!
- А что, козел, в принципе, животное неплохое. Ничего не имею против такого сравнения.
- И толку от вас, как от козла молока!
- Как знать. Ладно, давайте анапа отели на берегу моря спать что ли. Поздно однако.
- Ничего себе! Нет, вы только посмотрите на этого урода! – неизвестно к кому гневно обратилась она, - Я его накормила ужином, постели ему чистую постель, разрешила помыться в моей ванне, ночью ради него поперлась в магазин за сливками, а он!
- А он после всего этого смеет говорить правду, - закончил он ее мысль, - да, кстати, позвольте напомнить, что кроме всего вышеперечисленного, что вы сделали, вы забыли упомянуть как чуть не лишили меня жизни.
- Кстати, а чего это вы такой хлипкий, а? Я слегка вас по черепушке квакнула, а вы уже – бряк, и готовенький.
- Квакнула» она… Так ахнули, что я моментально вырубился. Хорошо еще, что вообще богу душу не отдал. Меня по голове бить нельзя. У меня в годы моей спортивной юности была травма: после капитального нокаута в боксерском бою стоит чуть по голове ударить – сразу теряю сознание. Так что с тех пор голова – мое самое слабое звено.
Она промолчала. Бить человека действительно нехорошо. Он тоже молчал. Так они и лежали в темноте, каждый думал о своем.
- Лена, - она даже подскочила на диване, так неожиданно это прозвучало, - Лен, ты извини меня за то, что я тебя некрасивой назвал. Это я. В качестве мести за удар по голове. На самом деле ты ничего. Нормальная тетка. Тебе лет то сколько, если не секрет?
- А сколько дадите?
- Ну… У женщин трудно определить возраст. Я бы тебе дал лет 48-49.
- А я не возьму столько. Мне 41 год. Спокойной ночи, Леонид.
Утром они пили кофе со сливками. Было очень вкусно. Она сделала на скорую руку тосты с маслом и сыром. С аппетитом надкусывая румяный тост и запивая из дымящегося бокала, он даже мычал от удовольствия: м-м-м-м-м. ». И такая нега и блаженство были в этом м-м-м-м-м-м», что она ему вдруг простила все его вчерашнее хамство. И даже 49 лет» простила.
Наконец он допил свой кофе со сливками, слегка отодвинул свой бокал, давая понять, что добавки не надо. Смотрел на свою благодетельницу светло и радостно.
- Благодарствуйте за все, хозяюшка. Век вашей доброты не забуду. Вы мой, можно сказать, лучик света в темном царстве. Давненько я так вкусно не едал и не спал в чистой постели после душа. Вы добрая женщина, хоть и строгость на себя напускаете. А за сим, разрешите откланяться. Хочу себе для ночлега на будущее подыскать что-нибудь более комфортабельное, нежели ваша холодная лестничная площадка. Подвал какой-нибудь теплый или чердачок поуютнее. Все же осень уже, пора подыскивать себе зимнее жилище.
- В общем, так, - она тоже отодвинула свой пустой бокал, - я сейчас на работу убегаю, а вы можете остаться здесь до вечера. Пусть у вас сегодня будет выходной. Выходной от бездомности и бродяжничества. Спите, отдыхайте. Смотрите телевизор. В холодильнике остались бифштексы, в кастрюльке отваренная вермишель. Да и сливок еще половина коробочки осталось. В шкатулке в верхнем ящике комода найдете иголку и нитки – зашейте, наконец, свою куртку. А то ходите в рванье. Помойтесь от души в ванной, с песнями, как вы любите. Но только чур – через пять минут после того, как я вернусь с работы, а вернусь я ровно в шесть, вас здесь быть не должно. Я уже довольно насладилась вашим милым обществом. А захотите уйти не прощаясь, как английский джентльмен, просто захлопните за собою дверь.
- А вы не боитесь, Лена, что вернувшись с работы, вы можете обнаружить вместе с моим исчезновением, пропажу некоторых ваших вещей. Мало ли.
- Ваше исчезновение я постараюсь мужественно пережить. А вещи. Хм. Что, например, из окружающего вы бы хотели прихватить на светлую память о нашей незабываемой встрече?
Он обвел взглядом комнату. Да, вору поживиться явно нечем.
- То-то. А если все же прихватите с собою, скажем, этот холодильник, или диван из зала, или комод, то буду вам весьма признательна. Давно хотелось избавиться от этих своих ровесников. Будьте так любезны, вымойте мой бокал. Мне пора. – Она вышла из кухни в прихожую. Он услышал, как она зашуршала своим плащом.
- А если я вдруг устрою здесь пожар? Нечаянно, - крикнул он ей вдогонку.
- У меня страховка, - она хлопнула входной дверью.
Вечером с работы она задержалась на полтора часа. Наконец, в двери послышался звук вставляемого ключа.
- Ну, наконец-то, - вышел он в прихожую, - а я уже волноваться. – он оборвал фразу, увидев.
Она смущенно улыбнулась ему. Новая стрижка ей шла необычайно. Да и осветленный на тон цвет волос делал ее моложе на несколько лет. Тщательный макияж и вовсе преображал до неузнаваемости. По всей видимости, она относилась к той категории женщин, которых уход и макияж мгновенно превращает из неприметных мышек в королев гламура и красоты.
- Я. Мне сегодня к подруге на день рождения идти, вот я и заглянула в парикмахерскую после работы. А вы, стало быть, еще не покинули мой гостеприимный дом? Что ж. Хорошо. Сейчас поужинаем вместе, перед тем как разбежаться: вам в подвал или на чердак, а мне в гости к подружке.
Он смотрел во все глаза на. Как он мог вчера называть ее каргой, мымрой и старухой? Как у него вообще язык повернулся дать ей 49 лет. Ей. ей не больше 33-х. Она тоже успела заметить в нем некоторые перемены к лучшему: одежда была отстирана, заштопана и даже отутюжена. К тому же он был тщательно побрит, отчего лицо стало словно светлее.
- Я смотрю, вы тоже несколько изменили свой имидж. Чем побрились, если не секрет? Зажигалкой, что ли?
- Почти.
- Вам так гораздо лучше. Вы сейчас в точности как Антонио Бандерас.
- И что вы, женщины, все сравниваете нас с иностранными красавчиками? Что ли оскудела земля русская настоящими мужиками?
- Нет, конечно. Вот вы, например. Чем плохи? И симпатяга, и не дурак. Жаль только что без определенного места жительства и без определенного места работы.
- Получается что я бомж и бомр.
- Получается.
Пока она переодевалась в комнате, он грел ужин. Да, вот ужин приготовил. Для. Так сказать, в порядке благодарности болгария золотые пески какое море предоставленную в его распоряжение на день квартиру.
Она вошла на кухню, и он во второй раз потерял дар речи. В этом черном платье в горошек она была похожа на вчерашнюю школьницу.
- А я тут. от делать нечего приготовил плов. Бифштексы то я все подъел. Нашел в морозильнике кусок говядины и вот – плов.
- То-то я думаю, чем это так восхитительно тут пахнет. Что ж, давайте попробуем ваш плов. Только положите мне немного, все же я в гости иду.
- Как скажите, мэм, - он услужливо пододвинул ей стул, усаживая за стол.
Плов был действительно выше всяких похвал. Она ему так и сказала.
- До того, как стать бомром, вы наверняка работали в сфере общепита. Так?
- Да. Примерно. Вообще, готовка – мое хобби. Жаль, что в настоящее время у меня мало возможностей для. Я с детства мечтал стать поваром. Это у меня от бабушки. Обожал малышом вертеться на кухне и смотреть как баба Катя лепит слоеные пирожки. А вы, Лена, о чем мечтали в детстве?
- Я? – рассмеялась она, и он залюбовался ямочками на ее щеках, вообще улыбка делала ее совершенной красавицей, - Я в отличие от вас, Леонид, была более романтичным ребенком. Я мечтала о путешествиях. Грезила горами, океанами, дальними странами. Как-то лет в пять увидела в журнале Детский лагерь ласковое море, что выписывали мои родители, красочную картинку: синее море, ослепительно белый пароход. И так мне это крепко запало в душу на всю оставшуюся жизнь: синее-синее море, белый-белый пароход, а на нем я. Качаюсь на волнах, смотрю вдаль, туда, где синее море сливается воедино с синим небом. А вокруг чайки кричат. И мне хочется кричать вместе с ними от счастья. Увы, - опять рассмеялась она, - теперь мечтанья те, погибли в полной красоте.
- Ну почему же погибли? Разве это невозможно? Возьмите отпуск на неделю, купите горящий тур на море – и вот санатории на горьковском море синее море, белый пароход. Элементарно.
- Все не так просто. Даже на горящий тур нужны немалые средства. А у меня через 3 месяца сын возвращается из армии. Надо готовиться к его приезду.
- У вас есть сын?
- А что тут удивительного? Да, мой Андрюша окончил колледж, и в декабре прошлого года его призвали служить. Ведь я и замужем была, как вам это не странно будет услышать. Представьте себе, что не всегда я была такой вот уродливой и старой грымзой.
- Ну перестаньте, Лена. Я беру назад все свои вчерашние нелестные слова, что высказывал в ваш адрес сгоряча. И куда же подевался ваш супруг?
- Он в порядке. У него другая семья, дочь-старшеклассница. Но я тоже, в общем-то, на жизнь не жалуюсь. Вот вернется Андрей, начнет работать, женится, наверное, скоро. Его девочка ждет из армии. Возьму в банке кредит, справлю сыну свадьбу. И пойдут у меня внуки, внучки. Так что не до белых пароходов.
Он молча ел свою порцию плова, о чем-то сосредоточено думал.
- О чем задумались, Леонид?
- А? – рассеянно отозвался он, - Я думаю о том, что это очень вредно не получать того, чего ты заслуживаешь. Так, кажется, говорил маленький паж из сказки Золушка». Это очень неправильно, когда мечты не сбываются.
- Что же делать? – вздохнула.
- Что делать? Осуществлять свои мечты, только и.
- Не знаю. Не уверена. Думаю, что быть может и хорошо, что мечты сбываются очень редко. Я маленькой девочкой услышала слово ананас». Мама объяснила, что это такой красивый заморский фрукт, который растет в Африке на пальмах, необыкновенно ароматный и удивительно сочный. В общем, объяснила как могла, так как, как я теперь понимаю, сама его тогда в глаза не видывала. А мне запало в душу – и название необычное, и то как мама описала какой он вкусный, необыкновенный, ну и так далее. И вот я много лет грезила этим ананасом. Все мечтала, что в один распрекрасный Новый год Дедушка Мороз вынет из своего волшебного красного мешка АНАНАС! И какое это будет чудо! И какое необычайное блаженство я испытаю разглядывая его, вдыхая чудный диковинный аромат, как буду его пробовать на вкус – такой божественно сочный, сладкий, тающий во рту. Это была такая прекрасная мечта! И что же, в один нераспрекрасный день мой дядя принес в наш дом ананас. Какое жесточайшее разочарование меня ждало. Терпкий, кислый, вяжущий на вкус. Бр-р-р-р. А на вид и того хуже – нечто похожее на свернувшуюся черепаху с жалким пучком высохшего хвостика. Как я теперь понимаю – то был далеко не лучший представитель своего вида. В общем, прекрасная мечта превратилась в пшик. А на нас, а на нас, уронили ананас». А вот если бы дядя не принес тогда ананас, быть может, я до сих пор о нем бы мечтала и эта мечта окрашивала мою жизнь ожиданием чуда. Но это, так сказать, маленькая иллюстрация к глубокой мысли. Я имела в виду вообще – мечта всегда прекраснее реальности.
- Согласен абсолютно. То же самое касается любви. Мечтаешь о любви, или мечтаешь о какой-то конкретной девушке, как у вас с ней все будет прекрасно – это так действительно чудесно. в мечтах. А начинаешь совместную жизнь с этой самой девушкой, и очень отдых на море сочи из феи она превращается сначала в земную девушку со всеми недостатками, и вскоре после этого из нее начинают вылезать такие черты и подробности, которые лучше бы и не знать никогда. И думаешь: а на фига ты мне сказала да», лучше бы мечтою и оставалась, так сказать, небесной феей. Я бы всю жизнь тебя вспоминал как неосуществленную свою прекрасную мечту. Плакал бы ночами над тем, что не осуществилось, не понимая, что это мне было во благо. Счастлив Петрарка, что Лаура не сказала ему да». Иначе мир бы никогда не узнал об этой неземной любви, не читал бы этих поэтических сонетов, по той простой причине, что разочарованный Петрарка бы их попросту не сотворил. Счастлив Ромео, что волею обстоятельств Джульетта не вышла за него замуж.
- Это вы кидаетесь в другую крайность, должна вам сказать. Лично я могла бы привести вам огромное число примеров из жизни широко известных людей или моих личных знакомых, когда люди, соединившие свои жизни, пронесли свою любовь до конца, не только не дав ей погаснуть, но и напротив – укрепив и развив свои чувства. Я так понимаю, что вы сами обожглись и вам, к несчастью, было сказано да».
- Да. Вспомнил сейчас свою неудачную женитьбу. Как все прекрасно начиналось, и как неважно закончилось. Хорошо еще хватило ума догадаться, что будет лучше для обоих разбежаться и не мучить друг друга. Ладно, оставим в покое воспоминания. Что будете, Лена, чай или кофе? Сливки еще остались как раз на один бокал.
- Раз так, то уступаю их вам, как гостю. Буду чай.
Пили – она чай, он кофе со сливками.
- А вашей подруге сколько лет сегодня исполнилось?
- Подруге. - она слегка смешалась, потом решительно тряхнула головой, - Вообще-то никакого дня рождения. Это я наврала вам без зазрения совести. Просто вы вчера так меня обозвали – и старухой, и уродиной, и еще черт знает кем, что я решила вам доказать, что вы. ну, не совсем правы, что ли. Не такая я уж древняя страхолюдина. Вот, в салон красоты в первый раз в жизни зашла. Глупо, да?
- Непростительно глупо то, что я посмел вчера назвать такую очаровательную женщину теми ужасными словами, которые повторить сейчас отказывается мой поганый язык. Простите меня, Лена. Вы Елена-распрекрасная, Елена-чаровница, Елена.
- Стоп. Хватит. Любите вы из крайности в крайность кидаться.
- И все же я должен еще раз сказать вам напоследок: вы, Лена, настоящая русская красавица. Я только сейчас это понял. Жаль, что долго не получится любоваться этой красотой. Вы мне отпустили пять минут для нашего вечернего общения, а уже все двадцать прошли. Кажется, мне пора убираться. А то не ровен час опять зонтом по затылку схлопочу.
- А вы опять в обморок грохнитесь. И мне придется опять за вами ухаживать. Нет уж. Себе дороже.
- Можно я побуду у вас еще минут двадцать. Просто. А потом уйду непременно.
- Ладно, так и. Можно. Но только двадцать минут,
Они допили чай и кофе, прошли в комнату. Он кивнул на книжный шкаф. - Сегодня целый день просматривал ваши книги. Отличная библиотека. Сами собирали?
- Это мой отец. Он был фанатичным библиофилом. Большую часть своей инженерской зарплаты тратил на книги и периодичные издания. За что мама его постоянно пилила, хоть и была очень добрым человеком, но хроническая нехватка денег ее всегда угнетала, а тут муж отрывает кровные от семейного бюджета на предметы не первой необходимости. А я в душе всегда поддерживала отца в этом его увлечении, а сейчас глубоко ему благодарна, что он оставил мне такую шикарную компанию. Благодаря книгам я не чувствую так остро свое одиночество. Когда становится особенно кисло, беру одну из любимых книг, сажусь с ногами вот в это кресло, включаю торшер, укрываюсь пледом и читаю. И так мне уютно в этом крошечном световом пятачке с книгой наедине. Просто шикарно.
- Я смотрю, томики Бунина у вас довольно потертые. Один из любимых авторов?
- Вот уж нет! Это мой отец им восхищался: ах, знаток человеческой души, ах, как он все глубоко понимает, проникает в суть вещей, и прочее, прочее. А я его терпеть не.
- Бунина? Ивана Алексеевича? Или его произведения?
- Всех вместе! Терпеть ненавижу.
- Вот и здрасти. За что же вы уважаемого всеми классика в опалу отправили? Между прочим, нобелевский лауреат. Говорят, за границей его дюже почитают. Где-то наравне с Достоевским.
- Пусть почитают. Заграница лично мне не указ. Предпочитаю прислушиваться к своему внутреннему голосу. Кстати, и Достоевский мне тоже не нравится, нравится вам это или. Уж очень мудреные какие-то были люди, все в душевных муках ковырялись, философствовали, заумничали. Я как то читала биографию вашего Бунина, воспоминания его адриатическое море курорты и была просто поражена. Оказывается, после того, как покинул родину после революции, он жил такой ненормальной жизнью. В одном доме с женой и любовницей одновременно, потом к этой странной компании добавилась любовница любовницы. Подчеркиваю – любовница, не любовник! Но и это еще не все, потом к ним присоединился до кучи молодой любовник жены! Да еще вся эта странная компания существовали не на свои трудовые доходы, а шиковали на средства меценатов, поклонников вашего обожаемого Ивана Алексеевича. Скáжите: творческий человек, знаменитость, имеет право на некоторые шалости? А по мне, так надо вещи называть своими именами, не взирая на лица: разврат, аморалка в самой изощренной форме и бездуховность. И еще при этом что-то там чирикал о высоких порывах. Бред! Как если бы серийный маньяк стал писать трактаты о любви к ближним своим. Впрочем, оставим в покое господина Бунина, а то ему должно быть икается уже на том свете. Да и я, конечно, не имею права судить кого бы то ни. Тем паче, что уважаемый Иван Алексеевич будет жить в веках, в отличие от моей скромной персоны. А вы чего молчите то?
- Я? О, вы так горячо и убедительно говорили, что не смел даже возразить. Хотя с вами в душе все же не согласен. Мне произведения Бунина нравятся.
- И бога ради! И целуйтесь со своим Буниным, - фыркнула.
- Как же я с ним целоваться буду, если он уже более полувека, как помер? С фотографией его что ли? Даже если бы он был сейчас живой, все равно целоваться бы с ним не стал. У меня, в отличие от любовницы Бунина, ориентация традиционная.
- Но, не смотря на это, судя по всему нашего брата, в смысле, нашу сестру, вы не жалуете.
- С чего это вы меня в женоненавистники записали? – удивился он.
- Ну как же иначе? Вот вы меня вчера и мымрой, и старухой, и каргой, и грымзой величали. Так к дамам обращаются только женоненавистники. Или это я персонально вызываю в вас такую неприязнь?
- А я беру свои слова назад, - улыбнулся он, - я вчера погорячился.
- А я вам ваши слова назад не отдам! Чего это вы то раздаете их, то назад берете. Хозяин вы своим словам или нет?
- Хозяин. Именно поэтому распоряжаюсь ими, как считаю нужным: вчера дал, сегодня обратно забрал. Моё! Что хочу, то и делаю.
- Ну вы и хмырь! – удивилась.
- Слово хмырь» в толковом словаре имеет два значения: первое – родитель, второе – надоедливый, замкнутый человек. Слово родитель» никак нельзя считать ругательским. А надоедливым, тем паче, замкнутым меня тоже никак нельзя назвать, потому что я деликатный и очень общительный, к тому же симпатяга, то есть во всех отношениях весьма приятный человек. Так что вы меня ничуть не обидели, Лена, назвав хмырем.
- Вы эти самые толковые словари наизусть вызубрили, что ли?
- Это еще одно мое хобби. Обожаю вчитываться в значения русских слов, особенно старых, древнерусских. Такие интересные вещи иной раз встречаются.
- Да. – задумалась она, - вот вы и начитанный, и лингвист, и классиков любите, и родословная у вас, если вам верить, тоже не хилая, да и человек, судя по всему, не детские лагеря у моря. Чего же вы так живете, Леонид? Почему с вашим кругозором, мировоззрением вы обитаете где-то на лестницах и по подвалам?
- Я еще и природу люблю, Лена, - подсказал он, - Что ж, вот и отпущенные мне двадцать минут истекли. Не смею больше злоупотреблять вашим гостеприимством. Пойду, пожалуй. А знаете что, Лена, давайте прогуляемся, а? Рядом с вашим домом такой прекрасный и огромный парк имеется. Сегодня такой тихий, хороший вечер.
- А вы не билеты на чёрное море. – вдруг засомневалась она, - Не как бицевский маньяк? Тот тоже обожал своих потенциальных жертв в парки заманивать.
- А я похож на маньяка?
- Вы. – она прищурившись пригляделась к нему, - А, пожалуй, что и похожи.
- Вот! Тогда смело можете отправляться со мною в любые малолюдные места и парки. Потому как маньяки никогда не похожи на маньяков. А раз я похож, то, стало быть, им никак не могу.
- Пожалуй, - пришлось согласиться ей с этими железными доводами, - Что ж, пойдемте. Только давайте так поступим: вы первым идите, а я минут через пять следом приду. Не обижайтесь, но мне будет неудобно перед соседями, если они меня встретят в компании с вами. У вас даже города украины на черном море вся рваная. Встретимся на скамейке у входа в парк. Идет?
Он немного подумал, вздохнул.
- Стало быть, вы меня стесняетесь. Что ж, значит, я дал тому повод. Ладно, договорились. Все же я джентльмен, раз дама приглашает меня на свидание, то я не посмею обидеть ее отказом. Хорошо, буду ждать вас на скамейке у входа в парк. Вы уж сильно не запаздывайте, Леночка. Кстати, куртку я зашил, так что вы зря обвинили ее в рванье. Ну, я пошел?
Она явилась через несколько минут. Увидев ее, входящей в парк, он почтительно встал со скамьи, пошел ей навстречу с улыбкой на лице и букетом из осенних листьев в руках.
- Вот, - галантно преподнес букет, - как говориться, чем богаты. Спасибо, что пришли. Не был уверен, что явитесь. Пройдемся?
Медленно брели по дорожке. Было не по осеннему тепло, от недавнего ненастья не осталось и следа. Надо же, уже темнеет. Как сильно убавился день», - подумала она
- Все же мы далеко ушли от лета, судя по тому, что в это время уже смеркается, - согласился он вслух с ее мыслями. Она кивнула.
Семен спустился вниз. Отец отошел к маме, которая висела на поручнях. Иногда он зорко глядел в мою сторону. А мне стало так плохо, что я заскулил. С носа на руку упала теплая капля.
– Вот так вояка! – раздался надо мной голос Семена. – Уже сопли распустил. Кто же десантом командовать будет?
Я поднял глаза и увидел в правой руке Семена синюю кружку с алой ягодой.
– Это брызги, – ответил я и вытер нос.
– На, – сказал он, протягивая кружку с клюквой, – покидай в рот.
От одного вида кислой ягоды приятно свело челюсти. Я отсыпал клюкву в горсть, а потом – в рот. Раздавил ягоду языком, и терпкий сок полился в горло.
– Лучше? – спросил Семен.
Я уронил в ответ тяжелую голову.
– А это маме, – попросил я, отдавая назад полкружки клюквы.
Семен отнес кружку маме.
Над мачтой неслись кудлатые обрывки туч. Я поежился и заклацал зубами.
– Замерз, – сказал Семен, поставил меня на ноги и повел в твиндек.
Они с бабушкой уложили меня в постель на нижней полке. Я стал про себя прощаться с жизнью, с ребятами, с планом… А Юрик топтался по мне и спрашивал:
– Гера, а ты со мной будешь на белом пароходе?
– Отстань! О-о-ох.
– Скажи, тогда отстану.
– Нет, – ответил я еле слышно.
– Почему? – Юрик уселся мне на живот.
– Отстань, кому говорю! О-о-ох.
– Потому, что ты травишь, да?
– Отстань…
– Скажешь, тогда отстану.
– Тебе нельзя говорить. Ты предатель.
– Ага, знаю! – Юрик подпрыгнул на моем животе. – Ты будешь драться с японцами, а я чтоб на этом «Оранжаде» с девчонками плавал. Не хочу! Я с. И галеты мне не надо…
– Дурачишка, на нем знаешь как хорошо… А со мной опасно…
– Не боюсь, – ответил брат и запрыгал на моем животе.
– Бабушка, забери его, – простонал я.
Бабушка перенесла братца на противоположную полку и сказала:
– Не вяжись к нему, унучичек. У него одни бомбы на уме. – Она затужила косынку за концы и добавила: – С ним головы не сносишь.
– А я и так помру, – серьезно ответил Юрик. – Тетя Вера померла, и я помру.
Бабушка порывисто прижала его голову к себе и заплакала. Она утирала слезы пальцем с толстой, потрескавшейся кожей.
Я закрыл глаза, пытаясь уснуть. Но в это время отец, Семен и Рыбин привели маму. Ее уложили на противоположной нижней полке.
Отец говорил громко, точно соседи были глухие:
– Какая жизнь без друзей. Был у меня друг Федя – под Кенигсбергом снайпер угомонил… Саньку Чирикова самурай на тот свет отправил. Чума и Зимин – те на материке остались… Дай, Семен, я тебя поцелую… Ц-ц-м-м-м… Ты друг мне теперь. Друг навеки. И ты, Рыбин, друг.
Что, если Борька, Скулопендра и Лесик не смогут пробраться ко мне? Как я жить без друзей буду. И мне сразу стало хуже раз в десять.
– Сахалин! – закричал в наш твиндек матрос на третье утро плавания.
– Сахалин! – Люди бросились к трапу. Загремела железная лестница. – Сахалин!
Я зашевелился, надел шинель и тоже пошел на палубу. Ноги мои хорошо сгибались, но распрямлялись с неохотой.
Над передней мачтой покачивалось горячее солнце. Пуговицы на моей шинели засияли, как начищенные пылью пятаки для игры в «остенок». Мы сгрудились у правого борта и жадно смотрели на землю, гряду сопок, которые медленно подплывали к нам. Снежные полосы в западинах искрились на солнце.
– Сахалин!
Матросы в брезентовых робах, в тельняшках поливали палубу из шлангов. Водяная пыль сеялась на нас. Но мы не уходили от борта.
– Южный Сахалин!
Люди щурились от солнечных зайчиков и растягивали бледные губы.
Пароход подплывал к городку у подножия лиловых сопок. Домики цепко держались за прибрежную землю, а от моря японцы отгородились длинной бетонной дугой волнолома. В этом волноломе был проход. По левую сторону прохода над серым цоколем волнолома возвышалась башенка маяка.
В порту стоял уже пароход. Справа и слева от парохода щетиной торчали мачты катеров. А самые края бухты были пустынны. Только в левом углу, перед широкой песчаной полосой, были разбросаны разбитые катера и баржи. У некоторых лишь нос торчал из воды да мачта. Я сразу прикинул, что на этом корабельном кладбище можно обосноваться нам с ребятами.
Мы остановились на рейде. Черная с красной полоской труба загудела, вспугнув чаек с волнолома. Они лениво полетали над стеклянным морем и вновь уселись торжественным» рядами на волнолом.
В ответ на гудок нашего парохода катер вывел из гавани огромную баржу. Он ловко подвел ее к борту «Советов». Наши матросы пристегнули ее канатами к пароходу и спустили широкий трап. На барже его приняли два японца.
Люди кинулись к трапу. Я увидел на барже японцев и попытался пробиться к где отдохнуть на море зимой в первую очередь. Но остальным было наплевать, что на барже японцы. Меня выдавили назад. Да еще мама щелкнула по затылку и приказала:
– От чемоданов – ни на шаг!
Я почесал затылок. Юрик залился смехом, словно школьный дикие пляжи черного моря Я сел на чемодан и стал разглядывать городок, который был уже не японский, но у которого еще не было и русского названия.
На склоне выше всех домов сверкала серебристая крыша храма. Вспомнилось, что японцы поклоняются своему императору. И себя считают детьми бога – императора. Ну, подождите, дети императора! Все-таки переплыл море… Не укроетесь волноломом… И я сжал слабыми руками рогатку в кармане. Мысли кружились. Третий день, кроме клюквы, я в рот ничего не брал.
– Ты что – оглох? – сказала мне мама чуть не под ухо. – Тот беды не знает, кто этих обормотов не имеет…
Ее старенькое зеленое пальто было измято, лицо бледнее обычного. Но глаза сияли, как два синих камня. Мама оправилась от морской болезни и теперь вымещала на мне свою злость. С отцом-то не разговаривала. Лишь «да», «нет». Что за люди. Ну, я теперь от них не завишу. У них –. У меня – другое на уме. Завтра же надо написать письмо ребятам. Приедут – выроем пещеру вон там, на сопке, выше всех домов.
Я схватил легкий узел с табаком и потащил его вслед за отцом к трапу. Пока я дремал на солнышке, баржа перевезла всех пассажиров. Мы сели уже в полупустую.
На барже орудовали те два японца, в синих куртках с белыми иероглифами во всю спину.
Я глядел будто на берег, на море, на чаек, а сам зорко следил за японцами. От них всего можно было ожидать. Это ничего не значит, что они несколько рейсов италия с ребенком на море берега уже сделали и что один выпячивает в добродушной улыбке огромные зубы, а другой мурлыкает «Катюшу». Так же, наверное, улыбался доблестный генерал Сиродзу, глядя, как дедушку бросают в топку. «… Желаем полного успеха в строительстве и сохранении мира и порядка». Долго ли этим двоим утопить всех нас!
Катер потащил нашу баржу в бухту. Один из японцев стал за большое кормовое весло. Я следил, не направляет ли он баржу на волнолом. Мне показалось, что мы сейчас врежемся в бетонный цоколь под маяком. Коттеджи на горьковском море оглянулся. Все спокойно разглядывали городок. Семен объяснял бабушке:
– Японцев кормит море… Рыба, морская капуста, осьминоги, ежи, трепанги…
– Осьминоги, поди, склизкие?
Смоляной борт баржи коснулся короткой тени маяка. Над башней косо взлетели чайки. У меня отлегло от сердца.
– Гера, смотри, какая птица! – закричал Юрик и дернул меня за рукав шинельки.
На волноломе, у ступенчатого подножия башни, стояла белая птица на длинной красной ноге. Птица поджала другую ногу и, сгорбившись, глядела в пенную воду прибоя.
Я мигом выдернул из кармана рогатку, зарядил свинцовым шариком, поднял ее на уровень глаз и саданул по птице. Она подпрыгнула, трепыхнула крыльями и упала за волнолом.
Баржа вильнула кормой в разные стороны. Японец за веслом что-то прокричал второму. Тот подбежал к нам со сжатыми кулаками.
– Росскэ маренький худо! – закричал он. Глаз его не было видно в узких щелках. Там только проблескивало что-то.
Я натягивал и отпускал пустую рогатку, натягивал и отпускал. Резина больно хлопала меня по пальцам. Но я терпел. Я только не понимал, почему и японцу жалко птицу?
– Ладно тебе, – сказал отец японцу и загородил меня. – Раскудахтался из-за какой-то цапли.
– Не окно же разбил, – поддержал дом на горьковском море Рыбин. – Птица ничья, дикая.
– Грех какой, господи, – с укором посмотрела на меня бабушка. – Отец иконы жжет, а сын птиц бьет.
– Кровь они пьют мою, – пожаловалась мама.
– Журавль – священная у них птица, – сказал Семен и отнял у меня рогатку. – Все равно что у нас голубь… Так дело не пойдет, вояка.
– Ну зачем же ты? – Отец поднял руку, чтобы перехватить рогатку, но было поздно: Семен вышвырнул ее за борт. – Он же не на птиц ее вез, – пояснил отец.
– Законное его оружие, – поддакнул Рыбин и полуобнял меня за плечи.
– Пора своим котелком варить. – Семен похлопал меня по лбу тяжелой ладошкой. – По росту скоро батю догонит.
Японец раздвинул щелки глаз и с удовольствием смотрел на рогатку, которая покачивалась на воде.
У меня защипало в носу. Конечно, птицу жалко. Но зачем же отнимать у меня последнее оружие? Осталась одна ракета. А берег надвигался, как борт вражеского корабля. И по нему сновали японцы в синих куртках с иероглифами, похожими на драконов.
Юрик дернул меня за рукав:
– Гера, а где белый пароход?
Вот еще пристал… Я пожал плечами.
– Где твой «Оранжад»?
Я определить высоту над уровнем моря большим пальцем назад, в море.
– Где, где?
Я был так расстроен, что на этот раз не смог бы выкрутиться. Но тут баржа стукнулась о причал, и люди заторопились на берег.
Мы опять ждали, пока все сойдут. Поднялись по трапу на берег последними. Машина с вербованными отошла перед нашим носом. Мы не успели забросить в нее свои вещи и теперь топтались с узлами на бетонной полоске пирса. Дина, маленькая жена Рыбина, пристукивала высокими каблуками полусапожек: замерзла. На Дине жирно отсвечивала черная плюшевая куртка.
Меня раздражало пристукиванье и блеск куртки. Берег зыбился под ногами. К солнцу сбежались откуда-то тучи, и море потемнело. Я оперся о железную тумбу, натертую до блеска канатами, и стал следить, как Рыбин пыхтит в своей шубе колоколом, пытаясь поднять оброненный узел. Никто ему не мог помочь, так как руки у всех были заняты. Даже Юрика опять наградили чайником. Он подтащил чайник к Рыбину, сел на крышку и пытался помочь поднять узел. Наконец Рыбин кое-как зацепил свой узел рукой. Зато с шеи тючок свалился, когда Рыбин начал разгибаться.
Тючок зацепился за острый, раздвоенный на конце носок нашего чайника и разлезся. Из дыры посыпалась на бетонную плиту бурая махорка.
Пробегавшие мимо японцы споткнулись, обступили нас.
– Узелок на бочок – рассыпался табачок, – сочинил Юрик и начал, сопя, собирать махорку и ссыпать обратно в дыру. Но гнилая материя расползалась дальше.
Один из японцев, кривоногий, с редкими рябинками на круглом лице, одетый, в отличие от других, в черный костюм, протянул десятку.
– Прошу вас, пожалуйста, продать мне табаку, – сказал он без запинки, сверкнув золотыми полукоронками на двух передних зубах.
Рыбин оторопело глядел то на свой тюк, то на десятку в руках японца.
– Не слышишь, что ли? – раздраженно одернул соседа Семен и цвиркнул слюной через редкие зубы, словно беспризорник. – Человек просит махорки.
Рыбин склонился к маленькой Дине и пошептался.
– Воздержимся пока, – ответил Рыбин, опуская под ноги узлы. – Цена тут неизвестная, стакана опять же нет…
– Да ты горстями, – посоветовал Семен. Глаза его были сужены не хуже, чем у японцев, а бугристый нос покраснел.
– Како твое дело? – озлился Рыбин и бросился подбирать табак. – Через все море вез, а тут продешевить. Нам он не даром доставался, табачок. Вот они, мозоли-то. – И он протянул большие руки.
Ну где я видел его? Ловкие пальцы с шерсткой чуть выше сгибов. Ладони, как чашки.
Будто языком вылизывал Рыбин бетон. Отец одним глазом косил на Рыбина, другим на маму. Но мама не замечала ничего вокруг. Она глядела на пароход, который отплывал назад. По горлу мамы прошла волна. Отец вдруг нахмурился и взглянул на решетчатые ворота порта:
– Забыли про нас, что ли?
– Пойду потороплю коменданта, – сказал Семен и зашаркал тяжелыми ботинками по бетонной дорожке. Из круговорота на его макушке выбивался вихор цвета ржавчины.
Рыбин выбирал табак из щели. Туда проходили всего два пальца.
– Не могла мешка покрепче найти… – ворчал на свою молчаливую жену Рыбин.
Японцы не расходились.
– Ну, чиво буркалы повыпячивали? – поднял Рыбин ушастую голову в их сторону. – Так работаете на советскую власть. Понимаете русский язык или нет?
– Понимаем, – ответил рябой японец, и скулы его дрогнули. – Прошу прощения, сударь. Я хотел купить табаку для больного брата. – Он гордо поклонился и зашагал к воротам.
Отец спустил узлы и смотрел то на них, крит эгейское море на маму, то на удаляющегося японца.
У меня поднялось настроение: наконец-то с японцами разговаривали как надо. Но тут случилось такое, чего я потом долго не мог понять.
Бабушка запустила руку в один из наших узлов и достала жменю табаку.
– Курите, ребяты, – сказала она и обошла япошек. – Крепкая махра – горло продирает, слезу вышибает…
Японцы ощерили свои без того выпяченные зубы и взяли по щепоти самосаду. Один из них пытался засунуть мятую пятерку в карман бабушкиной кофты, что выглядывал из-под распахнутой телогрейки. Но бабушка отодвинула его руку. А отец обвел японцев гордым взглядом – знай наших! – и сказал:
– Угощаю.
– Спасибо, – ответил один японец, другие закивали головами.
Я хотел заметить бабушке, что, может быть, отец вот этого улыбчивого японца толкал в топку нашего деда… Но тут мой батя протянул им нарезанную стопкой газету! Наверное, забыл, как «угостил» самурай его друга Чирикова Саньку. Японцы свернули цигарки.
Я оторвался от тумбы, чтобы напомнить бабушке и отцу про деда и Чирикова, но тут, как назло, подошла машина.
Семен соскочил с подножки. Он внимательно вгляделся в мое лицо. Глаза его против солнца напоминали зрелый крыжовник.
– Ну, чем недоволен? – спросил он. – «Десант»-то высадился.
Я нахмурился. Шутки шутками, а несчастную рогатку и ту отобрал.
Мы покидали узлы в кузов и уселись на. Машина фыркнула своим дымом по японцам и покатила к воротам.
Мы проехали мимо каменного здания с вывеской над входом: «Управление порта». За управлением начинался деревянный город.
На двухэтажных домах были развешаны вертикальные вывески. Пахло соевым маслом, жареной соей, бочками из-под селедки и плесенью. Парнишка-японец с черной челкой на лбу нес большого краба. Я погрозил япончонку кулаком. Он остановился и открыл рот, как будто ничего не понимал. Бело-розовая клешня краба коснулась асфальта.
– Ага, увидел противника, – сказал Семен, натягивая мне шапку на нос.
– Куда нас теперь? – спросила мама, зябко дернув плечами.
– Шофер знает, – ответил Семен. – Пока поживем все в одной комнате… В управлении с ног сбились: целый пароход переселенцев! Заселяют к японцам. И нашим надо угодить, и тех не обидеть… Меня сразу за жабры и на эту работенку… Заказывайте… Устрою по дружбе в центре города.
– А можно не к японцам? – Я повернул голову так, что хрустнули шейные косточки.
– Ничего – переживешь, – успокоил меня Семен. – Еще так скорешишься с ними – водой не разольешь.
Я презрительно цвиркнул слюной, как делал он сам в таких случаях.
– Не нужны нам центры, – проговорила мама сурово. – Мы и с краю поживем, огород лишь бы.
– На рыбзаводе у них рук не хватает, – сказал Семен.
Мама скосила на него глаза и задумалась.
– Кури, Семен, – предложил Рыбин, протягивая горсточку махорки. Губы его неуверенно вытягивались между буграми щек.
– Аригато, – отблагодарил Семен по-японски, отворачиваясь.
По улице, по асфальту, цокали деревянными гэта японки в кимоно. Они важно несли на своих головах горки черных блестящих волос, проткнутых перламутровыми гребнями. У одной японки к спине был привязан ребенок. Головка его болталась в такт с шагами матери.
– У нас кавалерия тише ходит, – сострил отец.
Рыбин засмеялся басом.
– Чует сердце – женюсь я на японочке, – сказал Семен и передернул усами.
У японок были маленькие печальные рты, а глаза напоминали воронье перышко. Мне вдруг вспомнились слова из уличной песенки:
Почему так плакала японка?
Почему так весел был моряк?
Неожиданно японки раскрыли большие бумажные разрисованные зонты. И сразу закапал дождик. А только что светило солнце!
Мы бросились укутывать Юрика. В это время машина остановилась возле дома с желтой вывеской от крыши до тротуара. Задилинькал колокольчик над дверью. На порог вышел человек в лиловом кимоно. Его лысая голова напоминала кабачок.
– Коннити ва, – поздоровался с ним Семен, мелькнув клёшами над бортом машины.
– Милости просим! – Редкие волосы на бровях этого человека напоминали кошачьи коготки. А из
В доме пахло вяленой селедкой и соей. Купец смущенно улыбался, разводя руками.
– Извините-с, обстановка японская… Сами понимаете, с волками жить – по-волчьи выть.
Большая комната, выстланная соломенными матами, была оклеена японскими газетами. Черное колено трубы уходило от буржуйки в грязное окно, по которому тарабанил дождь.
Мама окаменела на пороге. В лицо ее врезались острые тени. Губы сжались в пепельную полоску. Казалось, она крикнет сейчас отцу: «Куда ты меня привез?!»
– Сию минуту, – засуетился Загашников возле печки. Он чиркнул спичкой и поджег растопку. – Обогреетесь, тогда и настроение поднимется.
В трубе загудело пламя. Мы разулись у двери и прошли к «буржуйке». Загашников сходил в соседнюю комнату и вынес оттуда плитку вроде столярного клея. Он протянул ее Юрику.
– Сладенькая конфетка – амэ, – проворковал он и шутливо придавил нос Юрика толстым белым пальцем.
Брат вгрызся зубенками в амэ. Потом дал мне откусить. Конфета потянулась за зубами, как резина. Она долго держалась во рту.
– Смотрю, одно лишь название – купец, – сказал Рыбин, усаживаясь на свернутую шубу. – Тесть мой простой часовщик, а дом – полная чаша. Скажи, Дина…
Жена Рыбина вскинула бровки и важно кивнула головой.
– Не до жиру – быть бы живу, – охотно отозвался Загашников, протягивая руки к печке. – Японец нашему брату, русскому, ходу не давал… Хоть отступление взять. Сами бегут на Хоккайдо, как крысы с корабля тонущего, а русский не моги… В море сбросят.
– Нехристи, – посочувствовала бабушка.
Я скосил глаза на Семена: что он тут скажет? Но Семен вприщур разглядывал купца, покачиваясь на корточках.
Тогда я пересел к Загашникову и тихо спросил его по-японски:
– Вы хорошо говорите по-японски?
– Как по-русски-с, – ответил он мне с ласковым расплывом щек.
– Учите меня, – попросил я.
– И охота тебе квакать, – морща лысину, ответил он.
– Нужно.
И пошли сахалинские денечки.
Я целые дни просиживал в комнате у Загашникова. Мы с ним разговаривали только по-японски. Я изо всех сил зубрил японский язык. Даже письмо написать ребятам было некогда. Но в одно прекрасное утро мне пришлось оторваться от изучения японского языка: Юрик снова приболел, и в доме начался скандал.
– Вот тебе и море, – сказала мама, не глядя на отца, и подвезла корзину с Юриком к горячей печке.
– Пусть дышит морским воздухом, – ответил отец и оттащил корзину с братом к прираздвинутому окну.
– Ему нужен свой угол, наконец, – сухо отозвалась мама и так поглядела на отца, что я втянул голову в плечи. Она взяла корзину за край и снова подтащила ее к жаркой печи. – Дура я, что бросила свой дом, огород, посуду…
Юрик улыбался. Ему нравилось кататься в корзине. Но отец больше не решился перечить маме. Он потер лоб, словно разглаживая клинышек на переносье, и уставился на Рыбина. Тот сидел на корточках в углу перед мешком с махоркой и отсыпал из него стаканами на разостланную тряпку: «… Питнадцать, шиснадцать, симнадцать…» На Рыбине был надет толстый зеленый пуловер, выменянный за табак у японцев. И груда вещей была уже навалена в рыбинском углу комнаты. Возвышалась глиняная макитра, прикрытая шелковым белым флагом с кровавым пятном полусолнца.
– В хозяйстве сгодится, – сказал Рыбин, когда принес японский флаг домой. – Зря ты, Василий, отказываешься менять… Табак, он не даром нам доставался. Спроси жену свою…
– А он меньше всего о жене и детях думает, – вмешалась мама, не дожидаясь ответа отца.
И вот отец не выдержал. Семена-то не было, он целыми днями пропадал на работе: расселял вербованных. Как раз сегодня Семен пообещал переселить нас в дом с огородом. А отец и Рыбин работали в порту в одну и ту же смену. Эту неделю они днем отдыхали.
– Ладно, пойдем… – сквозь сжатые зубы сказал отец Рыбину и схватил узел с табаком. – Взводом все-таки легче командовать.
Рыбин быстро связал концы тряпки, подмял узел под мышку и ринулся за отцом. Колокольчик долго звенел над дверью. Голова-кабачок Загашникова светилась в сумраке комнаты. Купец прятал улыбку за широкий рукав кимоно.
И я не пошел к Загашникову. Я растянулся на полу возле бабушки и Дины. Они принялись вслух подсчитывать, когда будет пасха. У них не сходились числа, и они потихоньку заспорили.
Ну где я раньше встречал Рыбина?
– Гера, – позвал меня Юрик. Его глаза отливали сизым, как оперенье голубя, а по лицу расползался румянец. – Знаешь, что я посмотрел бы сейчас на белом пароходе?
– Что?
– Золотых рыбок.
– Хочешь, поймаю тебе бычка? – предложил я и достал из кармана леску. – Видишь – фабричный крючок.
– Хочу, хочу! – ответил Юрик и сочинил: – Ловись, рыбка-бычок, на фабричный крючок.
Я лагерь солнечный азовское море во двор, выкопал из сырой земли возле стены дома трех красных червяков и пошел к морю. Надо было попасть в самую пустынную часть бухты, где тихо.
Асфальт кончился быстро, пошла пыльная дорога. По бокам стояли фанзы, опутанные сетями. В сетях лучились стеклянные шары – поплавки. Возле фанз прыгали через веревочку япончата с черными челками. Они считали: «Ичь, ни, сан, си…» Вдруг они бросили веревочку и уставились на меня черными, как вар, глазами.
– Русский маренький! – закричали мне эти клопы, указывая руками на берег. – Худо!
Не хватало, чтобы и эти мне указывали, что хорошо, а что «худо». И я решил походя стукнуть кого-нибудь из. Однако они брызнули в разные стороны. Я погнался за одним. Он спрятался в какую-то щель между фанзами. Я сплюнул, как Семен, и пошел дальше.
Передо мной чуть горбился песчаный берег. Вдали чернели разбитые катера и баржи. Там-то наверняка водятся бычки.
Песок был сверкающий и вязкий. Попадались белые щепки, шуршащие ленты морской капусты, куски панцирей и клешни крабов, обломки бамбука и осколки стеклянных шаров. Крепко пахло морской гнилью. Это прели в воде разбитые катера и баржи. С краю высилась огромная, как многоквартирный барак, баржа. Кормой она сидела в воде, а нос ее завяз в песке, на берегу. Пробоина в корме была такая, словно баржу ткнул своим носом «Наутилус». Легкий прибой хлюпал в пробоине. Вода всплескивалась внутри баржи.
Я по-кошачьи вскарабкался на палубу и пошел на корму. Голые подошвы липли к растаявшему вару. Я уселся возле руля и размотал леску с фанерки.
Глубина под ногами была метра два. На дне росли темно-зеленые кустики морской капусты. Между ними по пятнистому песку боком шныряли мохнатые морские раки. Над кустами плавали налимчики. Они охотились за изумрудными сороконожками.
Я насадил на крючок червяка, поплевал на него и кинул в воду. Конец нитяной лески намотал на палец и стал подергивать, чтобы червяк казался живым. Но сытые налимчики не обращали внимания на червяка. Тогда я опустил червяка ко дну и повел его тихонько над песком.
Из тени от руля баржи выплыл толстый бычок. Он пошел на червяка. Я перестал дышать, но тут вдруг сбоку что-то всплеснулось. По воде пошла рябь. Я дернул леску, но крючок зацепился за руль баржи, и леска оборвалась. Тогда я повернул голову вправо, на всплеск, и чуть не свалился в воду.
Из пробоины выплывала шлюпка! И кто управлял этой шлюпкой. Двое япошек! Вернее, парнишка моих лет, остриженный под машинку, в очках, и девчонка с ровной челкой на лбу. Парнишка держал весла вдоль борта. Девчонка навалилась на руль, чтобы шлюпка не воткнулась в соседний полузатопленный остов катера.
Парнишка-японец чуть отвел весла для рывка, но вдруг застыл. Девчонка тоже увидела меня и ойкнула. У меня, конечно, стало свирепое лицо, потому она и ойкнула.
Может быть, я и не кинулся бы драться при девчонке. Но тут такой уж был случай. Бычка они мне спугнули, из-за них я крючок свой фабричный посадил… Вот я и прыгнул с кормы на их шлюпку.
У парнишки, который вскочил мне навстречу, слетели очки с носа. Девчонка тоже вскочила на ноги. Но шлюпка дернулась от моего прыжка, и японка вывалилась за борт. Мне в лицо хлестнули брызги. Я отпустил парнишку, на которого налетел. Он стал хватать мусор на дне лодки – искал свои очки. А девчонка уже тонула. Она не кричала, но глаза – два черных рупора – вопили о помощи. Я однажды тонул на Амуре – знаю… Попал в воронку и обессилел. Рот под водой – не крикнешь. Так весь мой крик шел через глаза. И Борька понял, что я тону. Он подплыл и вытащил меня за волосы. Спасать надо за волосы! Я вывалился за борт и круизный лайнер очарование морей к девчонке. Протянул руку, схватил ее за черный кружок волос и потащил к шлюпке.
Парнишка уже усадил на приплюснутый свой нос очки. Он свесился с борта и потянул девчонку за шиворот в шлюпку. Я подтолкнул ее сзади. Она лягнула меня ногой по носу. Хорошо, что была девчонка в соломенных тапках – дзори. Однако пришлось хлебнуть горькой, как отрава, холодной воды. Но тут японец протянул и мне руку. Я задыхался, поэтому схватил его руку, точно руку товарища.
Кое-как перевалился в шлюпку. И солнце, как назло, нырнуло в пухлую тучу. Я сжал зубы, чтобы японцы не слышали, как они лязгают от холода.
Вода в бухте полиловела. Пошли по ней мелкие кружочки. Дождь зациринькал в пустое ведро на носу шлюпки.
Парнишка одним веслом развернул шлюпку и вогнал ее в брешь. Мы проплыли метров десять внутри баржи к пристани, к дощатой наклонной и выгнутой площадке. Через мелкие отверстия вокруг дыры в борту баржи расходились толстые жгуты света. Близкие к нам серебрили паутину. Дальние – высвечивали стальной осколок, впившийся в доску, стеклышко очков парнишки-японца, перламутровую пуговицу на вязаной кофте девчонки. Один луч выхватывал из полутьмы фанерную полочку и стоящего на ней болванчика, который смеялся огромными фарфоровыми зубами, лаковыми губами, тугими волнами щек и стрелками глаз.
Но вдруг все погасло. И точно слетелись воробьи на палубу и застучали клювами над нашими головами. Сквозь щели закапала вода. Но над площадкой была натянута циновка. Мы спрятались под. Я сел на скатку (парус). Нащупал фонарь, гладкую толстую лесину (мачта), острую лапу якоря, бамбуковый шест, бухточку веревки. Неплохо устроились… Не хуже, чем наша пещера… А вдруг они меня утопят? Недаром же летние лагеря на черном море здесь оборудовали свой штаб. Наверное, и план против нас составили… Даже под мокрой рубашкой мне стало жарко. С двоими-то я управлюсь. Но вдруг там в темнота прячутся еще двое-трое, да с оружием?!
Девчонка вышла из-под циновки и пошла в глубь баржи, в темноту. Я напряг зрение и напружинился, чтобы при малейшей опасности сшибить японца и кинуться в отверстие. Похоже, что баржу пробил снаряд. Маленькие дырки – от осколков.
Девчонка остановилась и быстро сбросила с себя кофту и шаровары. Она просто пошла отжать свою одежду. Однако я долго еще не верил своим глазам и следил за нею. В темноте девчонка белела, как селедочная молока. Словно русалка какая-нибудь, она изгибалась и прыгала, чтобы вытряхнуть воду из ушей. Девчонка отжала все свое, снова надела и вернулась к нам под циновку.
– Пожаруйста, – выговорила она и показала рукой, откуда пришла.
– Да и так сойдет… – пробормотал я в ответ, а ноги уже двигались в темную утробу баржи. Вдруг подумает, что трушу. И так у нее что-то слишком оттопыривается нижняя припухлая губа. Заметно даже в полутьме.
Видели бы ребята, как я шел в глубь баржи и сжимал в сыром кармане последнюю ракету Лесика… Однако я дошел до мокрого места, где отжимала свои шаровары и кофту девчонка. На меня никто не бросился из темноты. Но дальше я решил не ходить. Все равно девчонка отвернулась…
Я быстренько выжал свои штаны и рубашку. И не успел я вернуться под тент, как дождь прекратился.
Парнишка-японец вдруг встал передо. Я сжался, ожидая удара. Но он начал по-своему благодарить меня за то, что я спас его сестру. Вот тут пришлось растеряться окончательно. Сам налетел на них, чуть не перевернул шлюпку, и меня же благодарят… Может быть, я неверно перевел.
– Мой брат говори росскэ маренький спасибо, – перевела девчонка, приложила руку к сердцу и поклонилась.
Зеленый луч впился ей в мочку маленького уха. Японка чуть повернулась, и луч пробил ее ресницы, похожие на крылья стрижа, и осветил глаз цвета дегтя. Она подставила щеку лучу, и там обозначилась ямка, продолговатая, как боб. И хоть нижняя губа была толстая и слегка оттопыренная, все же мои пальцы зашевелились сами. Я никогда не рисовал девчонок, но тут бы мог – ради исключения, конечно.
– Купаться еще рано, – пробормотал я, кашлянул и спросил: – Как вас звать?
Что бы там ни было, я не должен был показывать, что понимаю по-японски. Девчонка перевела мой вопрос брату. Тот ответил:
– Ватакуси ва Ивао то иимасу.
– Мой брат Ивао, – перевела девчонка. – Я – Сумико.
Они оба враз поклонились.
Чего они кланяются? Так у меня пропадет вся злость.
– Вы мне бычка спугнули, рыбку, – хмуря по-отцовски брови, сказал я. – Через вас и крючок посадил… Меня Герой звать. Ге-е-ра.
– Росскэ Гера-сан ходи зачем наса барза? – возразила Сумико. – Дядя Кимура хозяин барза.
– Может, и сопки ваши, и море? – спросил я где зимой теплое море ехидно так хмыкнул.
Сумико разъяснила мне, что их дядя владел этой баржей, пока ее не пробил снаряд. Кимура имел и сейнер, но пришлось отдать его за долги купцу Загашникову. А на кунгасах Кимуры ловят треску и селедку рыбаки рыбозавода.
Сумико перевела брату наш разговор. Тот не взъерепенился. Он отвернул борт военного кителька, снял крючок с подкладки и протянул его. У него их там было зацеплено штук семь – разных.
– Я хочу поймать рыбу, – стал оправдываться я, взяв крючок. – У меня есть маленький брат Юра. Для него хочу поймать рыбку, понимаете?
– Маленький Юра мы дадим рыбка, – сказала Сумико. – Пожаруйста, ходи к нам.
Я приложил руки к сердцу и сделал легкий поклон. Сумико сжала мою ладонь холодными пальцами и повела вперед. Второй раз я шел уже смелее. Но ракету на всякий случай в кармане нащупал. В носовой части баржи Ивао отодвинул ящик. В дыре сверкнул белый песок. Мы выползли на. Ивао задвинул ящик над головой. Сумико цепко держала меня за руку. Она повела не напрямик к фанзам, а кружным путем по самому берегу. Я пытался сократить путь, но Сумико покачала головой и сказала:
– Гера-сан, там худо…
Я не стал ей перечить – мне нужна была рыбка.
– Где вы живете? – спросил я у Сумико. – Дом ваш где?
Сумико показала рукой на склон сопки, в сторону храма.
– Ничего, забрались куда, – сказал я, увязая в песке с сырой корочкой.
Сумико рассказывала мне, что сегодня к ним приходил усатый «росскэ капитан», он хочет поселить в их дом русских. Я по этому поводу промолчал. А спросил, что это у них за болванчик в барже, который лыбится. Мне пришлось растянуть губы пальцами, чтобы Сумико поняла, о чем я говорю. Она долго и серьезно объясняла мне, что это ее «бог счастья». Нижняя губа Сумико при разговоре чересчур оттопыривалась. Да еще эти ямки на щеках. Мне казалось, что японка подсмеивается надо. Но глаза она не отводила, когда я по методу разведчиков сверлил ее взглядом.
Мы перешли песчаное поле и направились в город. Ребятишки, что прыгали через веревочку, сбились в кучу. Я хотел мирно пройти. Но они разглядывали нас, словно зверей в зверинце. Самые маленькие япончата от такого зрелища даже забыли слизывать сопли. Вдруг один из них что-то заорал невнятное. И все стали кричать, корчить рожи, подскакивать на месте, потрясать кулаками.
Я припустил за ними. Они рассыпались по щелям между фанзами. Но одного я успел схватить за шиворот. Лучшие пляжи азовского моря его над землей – он вскрикнул и зажмурился. Сумико, однако, не дала мне шлепнуть его ни разу. Она вцепилась мне в руку и сказала:
– Гера, даруй ему свободу, пожаруйста.
Пришлось выпустить япончонка. Сумико потащила меня за ближний угол. Я спросил Сумико, почему ребятишки на нас ополчились. Она мне объяснила, что русские и японцы никогда не будут друзьями, все равно что кошка с собакой. Я, конечно, был согласен с нею и спросил, зачем она учила русский язык. Сумико ответила, что язык победителей надо знать. Тогда я спросил, почему Ивао не говорит хоть немного по-русски. Сумико взглянула на брата, который шагал впереди, как солдат. Понизив голос, она ответила, что в этой войне у императора была плохая армия. В следующей войне солдаты будут лучше. Так говорит дядя Кимура, поэтому Ивао не учит русский язык.
Мы как раз проходили под аркой, которую Сумико назвала «императорские ворота». Две колонны, и на них балка, похожая на самурайский меч. Известка во многих местах была сколота пулями, но ворота стояли крепко на нашей дороге. Ивао приостановился и поглядел на верхнюю балку-меч так, словно примерялся к нему.
Глинистая дорога уходила в сопку, в зелень, к самым верхним домикам на склоне. Мы молчали после ворот императора. Я думал, что неплохо было бы все-таки поколотить этого Ивао.
Мы остановились возле двухэтажного домика с верандой, которая висела над обрывом. На веранде сидел старик японец в черном кимоно. Он сидел неподвижно, как деревянный идол, и глядел куда-то в море. Синяя дымка стояла над стариком. Он курил длинную трубку.
– Папочка! – закричал Ивао, улыбаясь во весь рот, выставляя под солнце полукруг зубов. Из-за огромных зубов Ивао невнятно говорил, и мне трудно было его понимать.
Старик и не взглянул в нашу сторону. У Ивао сморщилось розовое пятно над правой бровью. Он опустил голову.
– Нас дом, – сказала Сумико и печально добавила, показав на старичка: – Папа Ге.
Мы пересекли поляну с прошлогодними клумбами. Ивао раздвинул стеклянную дверь и с поклоном попросил меня войти. Я начал заражаться их вежливостью и показал рукой, чтобы первой вошла Сумико. Напишу об этом ребятам – со смеху лопнут. В школе-то мы трепали девчонок за космы. В прихожей, перед лестницей на второй этаж, стояли рядочком гэта – дощечки с цветными полосками кожи и материи на носках. Ивао и Сумико сняли свои дзори и поставили рядом с гэта. А я почистил пятки о штанины, и. И тут я увидел, что Сумико усмехнулась. Я сдвинул брови и засунул руки в карманы. Ради Юрика надо было стерпеть.
По скрипучей лестнице мы поднялись на второй этаж и сразу попали в комнату с верандой. На стенах комнаты были наклеены картинки с изображениями дымящихся вулканов. В левом углу на низкой подставке стоял аквариум. В зеленой воде висели меж нитками водорослей золотые рыбки. Они пучили на меня глаза, похожие на кусочки бутылочного стекла. У них были смешные отвисшие брюшки и рыжие, как огонь, длинные эластичные плавники и хвосты.
Я подошел к аквариуму по мягким матам, которые по-японски назывались татами, и опустился перед рыбками на колени. Такие не снились Юрику и во сне… Я поднял глаза на Сумико и приготовился сказать по-японски: «Дайте мне, пожалуйста, рыбку».
Но тут я услышал, как звякнула дверь на веранду. Ивао раздвинул ее и с захлебом стал рассказывать отцу о нашем знакомстве. Я навострил уши. Ивао упустил, что я налетел на. Зато со всеми подробностями он рассказал, как я спас Сумико. Ивао жестикулировал руками и подергивал время от времени желтую косынку на своей худой шее.
Старик на веранде не менял позы. Казалось, для него важнее трубка с длинным бамбуковым мундштуком и маленьким чубуком, чем спаситель его дочери. Ивао стал рассказывать во второй раз то же самое. Под конец старик встрепенулся и вынул трубку изо рта. Тогда Ивао в третий раз рассказал ему о том, как я спас Сумико.
– Где он, этот русский мальчик? – спросил старик и медленно повернул голову. Его глаза в бурой сетке морщин не видели меня, хоть я стоял близко, в косом потоке света с веранды. Глаза его блуждали, как у пьяного.
Сумико подтолкнула меня к отцу.
– Его зовут Гера, – сказала Сумико.
– Спасибо, Гера-сан, – сказал старик. Он взял мою руку и приложил к своей шершавой щеке. – Хороший росскэ марчик. – И забормотал по-японски, так что я разобрал только несколько фраз: – А жену мою и Тосиэ никто не спас… Зачем я их отправил. Надо умирать вместе… Все равно миру конец… Бомбы взрываются, как вулкан Фудзи. – Он бросил мою руку, закрыл лицо ладонями и стал раскачиваться: – О-о, конец миру, конец, конец, конец…
Ивао и Сумико с обеих сторон стали гладить серые волосы отца. Старик оторвал руки от лица и уставился на море. Слезинка выползла из его глаз и, точно головастик, сползла к губе. Ивао набил его трубку табаком и зажег. Сумико сунула мундштук в рот отцу. Старик, не отводя взгляда с одной точки, втянул дым впалыми щеками, выпустил и сказал:
– Там, на острове Птиц, нет бомб, нет русских, нет американцев, нет никого… Там никогда не будет войны… Кимура увезет нас туда на своем сейнере…
– Да, отец, – ответил Ивао и поправил на шее шелковую косынку, – мы скоро поплывем на пустой остров.
Я поискал глазами в море и увидел, куда смотрел старик и его дети. На самом горизонте из моря торчал островок. Он почти сливался с морем и небом. Я его заметил-то лишь потому, что тонкая острая тучка прерывалась в том месте.
Неслышно ступая по татами, вернулась ко мне Сумико.
Она попросила извинения за отца. Вот уж «шибко нежное воспитание», как говорит мой отец. Я пожал плечами и выразительно посмотрел на аквариум. Но Сумико хотела мне все объяснить, как будто я за этим пришел. Она стала рассказывать, что отец ее был хорошим врачом. Много людей вылечил Ге. А теперь вот сам болен. Он помешался после песочные пляжи черного моря мамы и сестренки Тосиэ. Когда началась война, отец отправил их в Хиросиму. Вся семья должна была переехать в сердце страны, в безопасное место. Да война не ждала… И вот они получили письмо от знакомых из Хиросимы. В письме сообщалось, что мама и Тосиэ погибли.
Сумико подошла к двери направо и отодвинула одну половинку. Она вошла в полутемную комнату и опустилась на колени перед тумбочкой, над которой был приколот к стене бумажный листок с сидящим богом Буддой. Сумико сложила ладони, как Будда. На домашнем алтаре чадили две свечки, по-ихнему ароматические палочки. Помолившись, Сумико взяла с алтаря трубочку бумаги и вернулась ко. Она пробежала глазами столбики иероглифов сверху где самое теплое море и рассказала мне дальше.
Ее мать нашли в автобусе с мертвыми пассажирами.
Тосиэ была в школе. Увидев за окном вспышку, похожую на извержение вулкана Фудзи, она упала под столик. Раздался грохот, подобный тому, когда тайфун обрушивает море на берег. Ученики с криком попадали на пол… Лишь несколько человек выползли потом из горящей школы… Тосиэ плакала и бежала по улице, пока не свалилась. Знакомые подобрали ее у своего дома. Они пригласили врача. Но врач не мог помочь. У Тосиэ беспрерывно шла кровь из носа и пучками лезли волосы. Когда она умерла, осталась лишь прядь на затылке…
– Папа теперь как маренький, – сказала Сумико и прижала письмо к глазам. – Одесса домики у моря бойся бомба. Он говори: «Ивао, Сумико, Кимура, надо живи пустой остров».
– Кто вам карточки выдаст на хлеб тогда? – спросил я.
– Не надо хреб, – ответила Сумико. – Япан кушай трава, рыба.
– Вы все тут чокнулись, – пробормотал я себе под нос.
– Что говори? – встрепенулась Сумико.
– Рыбки у вас больно красивые, – ответил я, кивнув головой на аквариум.
Сумико объяснила мне, что рыбки эти принадлежат дяде Кимуре. Он скоро придет. А пока они с Ивао будут развлекать меня картинами, которые нарисовал тот же Кимура.
Я заинтересовался. Ивао принес эти картинки, нарисованные на белой толстой бумаге цветными мелками. Мы все трое сели на татами и сгрудились возле картинок.
На первой был изображен бой самураев с какими-то туземцами в звериных шкурах. В руках у самураев, одетых в синие шелковые кимоно, сверкали широкие мечи и секиры на бамбуковых палках. Оскалив зубы, самураи прыгали на песчаный берег из своих лодок и гнались за туземцами. Некоторые туземцы пытались отстреливаться из лука, но самураи настигали их и рубили… Чернильные волны с белыми когтистыми гребешками несли к берегу караван самурайских лодок с высокой кормой и парусами, напоминающими крылья бабочек-капустниц.
Ивао ткнул пальцем в туземцев и гордо сказал:
– Айну.
– А-а, это которых вы перебили, – ответил я. – Читал. Айну жили на островах.
Я отодвинул от себя картинки, потому что там были сплошные самураи, и сказал:
– Надо рисовать собак, яблоки, дома с дымом…
– Коннити ва, – раздался за спиною голос, напоминающий мурлыканье кота.
Я вздрогнул и обернулся. Это был тот японец, что просил тогда в порту продать махорки. Щеки его напоминали терки с редкими дырочками.
– Здравствуйте, Кимура-сан, – ответили вместе Ивао и Сумико и поклонились.
Мой взгляд сорвался до его кривых ног в шерстяных носках. Если Кимура узнает меня, никакой рыбки я, конечно, не получу, Я ощущал на своей голове взгляд Кимуры. Пришлось притвориться, будто я внимательно разглядываю картинки.
– Вы не достали табаку? – спросил Ивао.
– Нет, – ответил Кимура.
– У отца кончается табак, – сказал Ивао.
– Зачем здесь этот русский? – спросил Кимура.
Я расслышал его слова так, будто он издалека очень быстро приближался ко. Кимура, ловко поджав ноги, сел передо. Он продолжал сверлить меня глазами, которые поблескивали в кривых, как мечи самураев, разрезах. Сам при этом улыбался, ощеряя полукоронки на передних зубах. Золото только с краев прикрывало коричневые зубы.
Я с тоской поглядел на аквариум. Похоже, мое положение ничуть не лучше, чем у этих бедных рыбок. Теперь черта с два убежишь. Ловкий Кимура, сразу видно. Вдруг он вообще переодетый самурай? И мне тут придет конец. Даже письмо ребятам не написал… Мама предупреждала, чтобы не отходил от дома. Рассказывал Загашников, что японцы поджигают дома русских переселенцев… Что стоит им хлопнуть меня? Озноб прошел вдоль хребта к пояснице.
Я заерзал на месте и незаметно подвинул руку к карману, где лежала ракета. Однако в карман я не залез, потому что Ивао и Сумико стали наперебой рассказывать, как они испытывали шлюпку, как Сумико вывалилась за борт и как я бросился спасать.
Они опять забыли упомянуть, что это я чуть не перевернул их шлюпку. Вместо этого они попросили разрешения подарить мне рыбку.
– Первый русский, который сделал японцу добро, – сказал Кимура, – но он еще не вырос… – Кимура поклонился в мою сторону и добавил по-русски: – Я весьма благодарен вам. – Он выговаривал «л», в отличие от других японцев.
Я опустил глаза и увидел свои ноги, уже покрытые мелкими трещинками. Летом у меня не бывает без цыпок. Я весело пошевелил большим пальцем ноги. Теперь дело в шляпе.
Но тут старик Ге отвлек Кимуру. Каспийское море дагестан громко сказал Ге, – когда ты отвезешь меня на пустой остров?
Кимура пружинисто встал и пошел на веранду. Сумико махнула мне рукой в сторону аквариума. Мы с нею поднялись и подошли к рыбкам.
Сумико взяла щепотку крошек с фанерки позади аквариума и посыпала в воду.
– Надо плыть на маленький пустой остров, – говорил старик Кимуре и показывал трубкой в дымчатую даль, – на большом острове жить опасно.
– На чем мы уплывем, Ге-сан? – отвечал Кимура, качая головой. – Вспомни, что стало с моим сейнером, баржей и кунгасами…
Я наморщил лоб, улавливая смысл разговора Кимуры со стариком. Японец обозвал Загашникова подлецом за то, что купец загрузил сейнер Кимуры своими товарами, а беженцев на Хоккайдо не взял. И за это судьба наказала купца: сейнер наскочил на мину.
– Какое несчастье, что Загашников выплыл! – воскликнул Кимура, сжимая острые кулаки.
Я приложил ладони к лицу. Сумико забеспокоилась и перестала сыпать крошки. Она тихо попросила меня не бояться Кимуру. Он-де сердится на одного плохого человека. А так дядя хороший, он работает в порту – узнаёт погоду.
Глаза у Сумико блестели, как у плюшевого медвежонка. Она сказала, что Кимура дарит мне рыбку.
– Мне бы вот эту. – Я наугад ткнул пальцем и попал в самую пузатенькую, что притаилась между камнями на дне.
Сумико принесла из соседней, левой комнаты стеклянную банку с водой и погрузила в аквариум руку. Золотые рыбешки подплыли к ее позеленевшим пальцам и ткнулись в.
Я рассмеялся.
Сумико сомкнула пальцы вокруг выбранной мною рыбки и в этой пещерке перенесла ее в банку с водой. Рыбешка повиляла рыжим хвостом и успокоилась. Сумико протянула мне банку. Я сглотнул слюну и прижал банку к груди.
Ивао сверкнул в меня очками. Кимура вернулся с веранды, поднял картину с самураями и айну и протянул ее.
– Дарю вам мою картину в знак благодарности, – сказал Кимура.
Я принял картину, хоть у меня своих боев было много. Мне бы тут и бежать, но я стоял как истукан и бормотал:
– Я тоже нарисую вам… У меня есть альбом. Хорошая бумага – в пупырышках. Что вам нарисовать? Хотите – бой матросов с япон… – Я прикусил язык и поправился: – Нет, скажите, что нарисовать?
– Море, – ответила Сумико, – и маренький остров.
Рядом с домом заурчала машина. Я повернул голову к многорамному окну.
В кузове машины блеснула плюшевая тужурка Дины. Рыбин крутил головой во все стороны. Мама показывала белой, словно бумага, рукой на поляну перед домом и что-то горячо говорила бабушке.
Наверняка мама советовала бабушке посадить на клумбах табак.
Сквозь стекло кабины я различил усы Семена. Он держал на коленях Юрика, замотанного шалью.
Я решил не выходить пока на улицу. Может, нашим тут не понравится и они проедут дальше.
Однако машина остановилась. Внизу задребезжала резко отодвинутая дверь.
Кимура уже спускался по лестнице.
– Коннити ва, – раздался тягучий голос Семена.
– Здравствуйте, – ответил Кимура. – Чем могу служить?
– Принимайте русскую семью, – сказал Семен. – Утром мы тут с хозяином договаривались… Дом большой. Поместитесь. Вам все равно скоро на родину уезжать…
– Прошу оставить нас в покое, – ответил Кимура, отчеканивая слова.
Семен стал втолковывать ему, что, пока японское правительство не заберет своих граждан с Южного Сахалина, русские переселенцы и японцы будут жить вместе. А по нашим законам не может быть такого, чтобы четыре человека жили на двух этажах, а другая семья ютилась где попало.
– Японцы и русские не могут жить в база отдыха тёплое море славянка доме, – отчеканил Кимура, как по бумажке.
– Земля наша разве не один дом? – спокойно возразил Семен.
– Да что ты его убеждаешь? – вмешался горловой голос Рыбина. – С такими надо покороче…
– Не кипятитесь, – сказал Семен. – Человек сам поймет. Грамотный. Видишь, как по-русски шпарит… Ано-нэ, уступайте один этаж! Я ведь только сегодня утром договорился с хозяином…
– Он невменяем, – упорствовал Кимура.
– Да, но мы с ним дотолковались, – не отступал Семен.
Подарки жгли мне руки. Ну не мог Семен выбрать внизу дом или дальше? И наши прилипли к этому, точно он медом обмазан.
– Мы поселимся на верхнем этаже, – проскрежетал внизу голос отца. – У меня ребенок легочник. Ему надо, чтоб видел море… Давай, ано-нэ, потеснись, и без разговоров! Долго ли вам тут жить осталось? Скоро Хоккайдо ходи…
– Надо плыть на остров Птиц, – сказал Ивао сестре. Она вслушивалась в разговор, прижав руки к груди. Ее стрельчатые ресницы вздрагивали от резких выкриков.
Я пошел вниз по крутой лестнице. Отец чуть не сбил меня с ног. Он отодвинул Кимуру в сторону и поскакал наверх.
Я пошире расставил ноги.
– Отец, – забормотал я, – у них больной старичок. Он смотрит на море и на островок… Лучше останемся, где жили…
– Ты откуда здесь взялся? – опешил отец и стал боком, чтобы пропустить меня вниз. – Мы его по всему городу ищем, а он в гостях. И у кого. Я тебе вот всыплю сейчас! – Он сделал вид, что расстегивает ремень с бронзовой рамкой пряжки.
Я поставил к точеному стояку перил банку и картину и приготовился нырнуть под руку отца.
– Не тронь вояку, – вступился Семен, у него шевельнулись усы. – Ты вот что, Василий, может, в самом деле пока внизу поживешь?
И в это время к лестнице подошли мама и бабушка.
– Вася, нам бы лучше нанизу, – сказала бабушка, развязывая косынку. – Здесь подполье сделаем. А наверху где картошку держать будем?
Отец свел воедино брови и растерянно поглядел на кончики своих сапог. На него упала сверху тень. Ге-сан спускался вниз. Шуршало черное кимоно. Во рту дымилась трубка. В одной руке была подушечка для сидения. Другой рукой он прижимал к себе темную жаровню.
– Конец миру, конец, конец, конец…
Отец посторонился.
Мы поселились на верхнем этаже, где на стенах дымились вулканы. На светлой стене, рядом с верандой, мы с бабушкой повесили фотографию деда. Однако радости в нашей семье не прибавилось. Все, кроме бабушки и Юрика, ходили надутые.
Юрик целые дни играл с золотой рыбкой. Он разглядывал ее на солнце, кормил крошками, менял воду в банке. Во всем доме свободно звучал лишь его смех.
А внизу будто не жили.
Я старался ходить города на каспийском море лестнице около перил, тогда она не скрипела. И вышмыгивал на улицу из прихожей, как заяц из клетки. Иногда все же я смотрел на стеклянную дверь.
Посреди темноватой комнаты перед жаровней сидел Ге и курил трубку. Перед окнами нижнего этажа над обрывом стеной разросся крыжовник. Какое море в кемере закрывал море и съедал солнце.
Ивао и Сумико я не встретил ни разу, точно они уплыли на свой пустой остров. А увидеть их так хотелось, что ныло сердце.
В первые дни переезда на гору я не очень-то хотел с ними встречаться. В конце концов, прав отец – чего с ними чикаться. И ребята наказывали не церемониться… Конец миру… Пустой остров… Язык победителей… А если бы они нас победили? Поплыли бы к нам на материк наводить мир и порядок. Я читал, как после войны 1905 года они устроили на Южном Сахалине гетто для русских… Нам бы, партизанам, срубали б головы самурайскими мечами… Ну хорошо, мы с ребятами не тронем Ивао и Сумико. Я скажу ребятам, что Ивао и Сумико находятся под моей защитой. Надо это еще в письме оговорить. Но зато другие потомки генерала Сиродзу держитесь.
Письмо, правда, я не смог пока написать. Торопились вскопать и засеять огород. Даже Семен нам помогал, хотя ему трудно было поддерживать лопату левой рукой. Он удивлялся, зачем мы вскапываем огромную площадь, советовал маме бросить огород и поступить на рыбозавод. Но маму нельзя было оторвать от грядок.
Мы перекопали всю поляну перед домом, оставив лишь узенькую дорожку к проезжей дороге. Потом сажали картошку, в одну лунку с нею – рябенькую фасоль; засеяли грядку морковкой, затем редиска, лук, кукуруза, подсолнухи, табак. Ими засадили чуть ли не пол-огорода. Рассаду бабушка вырастила еще на квартире у Загашникова.
От нас не отставали и Рыбин с Диной. Они поселились в соседнем по дороге маленьком домике, хозяин которого уже уплыл на Хоккайдо. Рыбин раскорчевал под табак ланок в рощице на склоне. Он приходил к нам советоваться насчет самой ранней рассады.
Чем чаще появлялся у нас Рыбин, тем реже Семен. Зато к нам потянулись японцы из городка. Они несли разные вещи, чтобы обменять их на табак. Японцам нравился наш табак. Они курили его и похваливали.
Отец принимал лишь красивые интересные штуки. Он выменял часы с музыкальным боем. Каждый час они вытелинькивали нежную японскую мелодию. У нас появились деревянные чашки для чая и поднос, так разрисованные хризантемами, что на посуду можно было только любоваться. Отец носил дома шелковое кимоно. Такое же отец выменял и матери, но она кимоно не носила. Мама злилась теперь на отца и за то, что он переводит добро – табак – на безделушки. Она и жила в левой комнате карта карибского моря бабушкой, а отец – в правой, где раньше стоял домашний алтарь японцев. Над постелью отца висел выменянный на табак шелковый ковер, где были вытканы горы с кривыми деревьями, озеро в камыше и лилиях, по нему разъезжали в лодках японцы с японками и любовались луной. В комнате отца стояли бронзовые статуэтки Будды, чаши из фарфора, пепельницы из бамбука, валялись длинные трубки для табака и опиума. И еще выменял он свирель – лаково-черную, с красной кисточкой. Из нее выдувались звуки, напоминающие пение ветра в скалах, трели соловья, шорох волны. Отец сказал, что будет учиться играть на свирели.
Да, Рыбин однажды подарил отцу черную шкатулку, которую нашел в своем доме. Когда Рыбин ушел, Юрик раскрыл шкатулку. Там оказался какой-то пепел. Юрик набрал горсть пепла и начал струйкой спускать его обратно. Хорошо, бабушка увидела. Она схватилась за голову и раскрыла рот. Быстро-быстро крестясь, она подошла к Юрику и отняла у него шкатулку.
– Господи помилуй, Василий! – выговорила бабушка. – Это ж, сдается мне, покойника ихнего пепел!
– Красивая шкатулка, – ответил весело отец.
– Надо выбросить вместе с пеплом, – предложил я.
– Вам курортные поселки черного моря с отцом на собак брехать, – ответила бабушка, прижала к животу шкатулку и спустилась к японцам.
Бабушка пробыла там полчаса. Она вышла от японца вместе с Ивао. Шкатулку бабушка держала под платком. Ивао взял лопату, и они пошли к храму. Вернулись они через час уже без шкатулки.
С этой поры бабушка стала запросто ходить в гости к японцам на нижний этаж. И каждый раз несла вниз гостинец – добрую жменю табаку. О чем российские курорты на черном море могла говорить с полоумным старичком? Может быть, о врачевании? Вообще-то бабушка тоже вылечила немало людей на своем веку от простуды, от рожи и чирья. Она лечила травами и заговорами. Интересно, полоумие она сможет вылечить или нет? Наверное. Туберкулез она точно не лечит…
Я беспрерывно думал о Сумико. Она мне снилась по ночам. Будто она тонет, а я медлю прыгать в воду. Я считаю, что у меня отнимается в воде рука, как у отца. Будто у меня такое же ранение, блуждающий осколок…
Вдруг я вспомнил, что обещал отдарить их своей картиной. И я решил нарисовать для Сумико море и далекий Птичий остров. Азовское море частный сектор кучугуры с утра к подбитой Кимуриной барже со своим альбомом. Еще надеялся я, что встречу там Ивао и Сумико. Буду рисовать, а они придут.
В барже все оказалось на месте. Шлюпка чуть-чуть покачивалась на легкой волне. Я взял «бога счастья» с фанерки и поднес его к свету. Он ухмыльнулся мне, как старому знакомому. Я прошел к краю площадки. И тут вдруг заметил шевелящуюся студенистую водоросль в воде под ногами. Но водоросль подплывала. И я заметил розовые присоски, похожие на пуговички… Это был осьминог. Он переливался всеми красками, как мыльный пузырь, и гипнотизировал меня огромными жуткими глазами. Одно его щупальце дотянулось до края площадки в воде и стало ощупывать доску. Мои плечи сами собой передернулись. Я повернулся и побежал к носу. Даже не стукнулся в темноте о трап.
В этот день мне расхотелось рисовать с баржи. Да и отсюда почти не виден был Птичий остров. Я решил подняться на сопку и осмотреть море и островок оттуда.
После обеда я пошел штурмовать сопку над городком. Без продыху карабкался по кустам, пока не упал в заросли кислицы на плоской вершине. Ветерок с моря высушил мои мокрые волосы. Я отдышался и сел лицом к морю.
Под моими ногами жирно блестела крыша храма. Чуть ниже отсвечивали на солнце крыши нашего дома, рыбинского и соседних. Крыши городка напоминали щит, пересеченный крестом – главной улицей с переулками. Волнолом изогнулся в сторону моря, словно лук.
Надо мной проносились стрижи и синицы. На руку свалилась божья коровка. Я ее сшиб щелчком. Потом раскрыл альбом, погладил бархатную корочку.
Я начал подмалевывать синим карандашом. Но море было многоцветное, в лилово-зеленых пятнах да еще в мелких серебряных чешуйках. Это только для Юрика легко было нарисовать «синее моле и белый палоход». Я задумался и не заметил, как покрыл весь лист синим. Тогда я пересек его зелеными косыми пучками. Получилось море на глубине. Вот колышутся ленты водорослей. А вот плывет, маскируясь под море, клювастый осьминог. Рыбешки от него врассыпную. Но одна, золотая, осталась в петле его щупальца.
Меня оторвал от рисунка барабанный бой. Кто-то лупил в пустую бочку около храма. Там, на зеленой площади, собирался народ. У японцев, наверное, был сегодня какой-то праздник.
Я поскакал вниз, и солнце подпрыгивало над моей головой, как футбольный мяч.
Японцы ради праздника вырядились в нарядные кимоно и черные костюмы. Они прогуливались перед храмом, а здоровенный японец бил двумя палками в пустую железную бочку, поставленную на попа на деревянном помосте. Комки его мускулов перекатывались под желтой кожей, и пот блестел на спине. Маленький японец в синем кимоно сидел рядом на помосте и наигрывал на свирели. Музыка была монотонная, но от нее все равно ноги разбегались. И прогуливающиеся вокруг японцы не выдержали. Самые молодые стали в круг и начали изгибаться, точно былинки на ветру, и прихлопывать в ладоши. Все медленно кружились вокруг музыкантов. Подходили новые танцоры, и японский хоровод раздавался… Мелькнула полосатая спина – это оказался среди танцующих Семен в тельняшке. Он топтался словно медведь. Рядом с ним я увидел девушку-японку с мелово-белой шеей под ровным обрезом волос. Японка показывала Горячий ключ море, как надо правильно танцевать. И все равно он напоминал медведя. Девушка смеялась, откидывая голову, и опять показывала. Я понял, что Семену не до меня, и не подошел к ним.
Я вынул из-за пазухи альбом, чтобы набросать музыкантов и танцоров, пока не стемнело. Но тут крепкая рука схватила меня за плечо сзади. Звякнули медали отца.
– Пойдем-ка, – сказал он загадочно.
– Куда?
– Ты хотел доказать японцам за деда.
– Хотел, – растерянно ответил я.
– Вот и докажи им…
Сапоги отца испускали всегдашний свой блеск. По утрам он долго наводил на них глянец. Сначала смахнет пыль тряпочкой, потом нанесет крем и расчистит щеткой. Затем настает очередь бархотки и куска парафина. После этого сапоги пылают черным пламенем.
Отец подвел меня пляжи средиземного моря дальнему углу храмовой площади. Народ теснился тут вокруг песчаной арены. Много было ребятишек. Девчонки похихикивали в своем кружке под деревом. Там же стоял стол, за которым сидел японец с белой повязкой на рукаве. Другой японец с такой же повязкой ходил по кругу и вызывал на арену ребятишек бороться. Однако япончата жались и прятались друг за друга.
Судья наконец выволок на арену двух маленьких японцев. Толпа стала подбадривать малышей. Они неуверенно топтались друг возле друга по свежему песку.
– Давай! – закричал я. – Давай.
Один малыш обхватил другого за голову и ткнул в песок. Сам испугался и убежал. Судьям пришлось побегать за победителем, чтобы вручить ему какой-то приз на лопаточке в конвертике. И опять судьи начали вызывать желающих.
Отец взял меня за плечи и вытолкнул на арену. Рубаха не выдержала тяжести альбома, вылезла из-под ремешка, и альбом шлепнулся на песок. Японцы закачались от смеха, как кусты под ветром.
Я вначале растерялся, но потом подхватил альбом и гордо выпрямился. Я стал выискивать в толпе своих сверстников. Что ж, поборемся! Будет о чем написать ребятам…
И тут я чуть снова не выронил альбом. За мной исподлобья сквозь выпуклые стекла очков следил Ивао. Рядом стоял Кимура и что-то нашептывал ему на ухо. И я сразу представил себе генерала Сиродзу. До сих пор я не мог нарисовать Сиродзу, сколько ни силился. Только форма генеральская выходила, а лица не. Но теперь я видел это лицо. На зубах поблескивают полукоронки… У меня зашевелились пальцы: так захотелось нарисовать генерала Сиродзу – Кимуру. Но в это время оба судьи обратились к зрителям с горячей речью. Они просили выйти бороться со мной того, кто ощущает силы, чтобы утвердить здесь дух Ямато.
Я положил альбом на стол судей и скрестил руки на груди. Вспомнил, как мы целыми днями боролись в своем овраге. Я клал на лопатки даже здоровяка Скулопендру. А если ты, Ивао, полезешь, то пощады не жди. Придавлю, как клопа, и не выпущу, пока не запищишь. Не выпущу, даже если будет просить Сумико. Она тоже должна быть тут. Они с братцем не расстаются.
Я вгляделся в девчачий куток и увидел Сумико. Она прикрыла нижнюю часть лица большим бумажным зонтиком. Но я ее по одним глазам узнал бы. Они блестели, как кусочки антрацита.
А Ивао уже шел на арену. Он снял очки и щурился. Его тонкие зубы выпячивались, точно он хотел укусить меня. В самый последний момент я загляделся на его родимее пятно, похожее на воробья, и подумал: если они уедут и мы вырастем на разных берегах, но когда-нибудь нам доведется встретиться, например, в рукопашном бою, я сразу узнаю Ивао.
В это время судья дал сигнал. Я зазевался и ощутил на шее горячий выдох японца. Ивао обхватил меня под поясницу и кинул вбок. Мне удалось устоять. Но не успели ноги стать пошире, как Ивао вновь налетел. И тут я опять зазевался. Захотелось взглянуть, как действует наш поединок на Сумико. Она раскручивала за трость свой зонтик с черно-желто-зелеными глазами змеи.
Ивао толкнул меня в грудь, потому что Кимура выкрикнул по-своему из толпы: «Толкни!»
Я упал всем телом назад. Чтобы не лечь на лопатки, я выбросил правую руку. Она хрустнула выше кисти, но спасла меня от поражения. Судьи кинулись ко. Но я уже вскочил на ноги и сгреб Ивао. Он очутился в железных тисках. Он еще пыжился, больно давил мне в грудь подбородком и чуть не выскользнул, потому что правая моя рука вдруг онемела. Тогда я покрепче перехватил Ивао под поясницу и припечатал к песку одним броском. Онемение в правой руке прошло, но сменилось дикой болью. Я так и лежал на песке, лишь голову приподнял. Глаза змеи, нарисованные на зонтике Сумико, расплылись. Рядом начали спорить. Сапоги отца наступали на дзори судей и лакированные полуботинки Кимуры. Подошли из толпы еще двое. По клёшам с ботинками и сапогам я узнал Семена и Рыбина.
Отец доказывал, что победа моя чистая. Однако судьи медлили выносить решение. Кимура же просил судей повторить поединок.
Мы с Ивао поднялись. Он напружинился, готовясь азовское море мариуполь кинуться на меня. Родимое пятно налилось кровью.
– Капитан, – сказал один судья отцу, – оба падай… Надо опять борись.
– Опять, опять, – повторил Кимура, стараясь улыбаться.
– Поучи их еще разок, – сказал отец и гордо оглядел толпу из-под приспущенных век. – Пусть знают, с кем дело имеют.
– Хватит, Василий, – вмешался Семен. – Пусть ребятишки помирятся.
– Не подводи наших, Гера! – завопил Рыбин.
– Ну так что, сынок? – спросил отец и подмигнул.
Чтобы не заорать, я кусанул губу и помотал головой в разные стороны.
– Говорю – борись, – просипел отец, наклоняясь ко мне. – Опозорить отца хочешь?
– Опять, опять, – твердил Кимура и улыбался.
– Ты его под ножку, под ножку… – советовал Рыбин.
– Перестаньте! – Семен потряс неравными кулаками, которые были похожи на два разных куска кварца. – Раздухарились?!
– Твое-то како дело? – взвизгнул Рыбин. – Свово сына заимей и распоряжайся им, как хошь.
– Мой сын, – поддакнул отец, – что захочу, то и будет делать…
Я повернулся, прорвал толпу, где она была пореже, и побежал за храм. Здесь рос на склоне густой кустарник и возвышался на каменном постаменте бронзовый Будда, изрешеченный пулями. Я свалился в росистую траву и заскулил, как щенок, которому отдавили лапу. Будда печально глядел на меня пробитым глазом.
Изо всех сил дул я на вспухшую выше кисти руку, прикладывал прохладные, шершавые листья кислицы. Но боль отзывалась даже в кончиках пальцев на ногах. Я начал горящие туры на черное море по траве, но тут же затаился, потому что в мою сторону кто-то шел. Их было двое.
Вот они зашли в рогатую тень храма. Я узнал светлое кимоно и сложенный зонтик Сумико. Ее сопровождал братец.
Они подбежали ко мне и присели на корточки. Я вспомнил, что самураи, сделав харакири, улыбаются, и выдавил улыбку.
– Гера-сан, ты война рисуй, – сказала Сумико и подала мне альбом, который я оставил на столе судей, – как дядя Кимура.
– Мне бы краски, – ответил я и повел правую руку за спину. Однако задел больным местом за бок. Пришлось тихонько застонать. И в это время луна выскочила из-за выгнутой крыши храма. Я поспешно перевалился в тень. Но Сумико заподозрила неладное.
– Рука боли? – спросила она и схватила мою руку горячими пальцами.
Пока Сумико ощупывала опухоль, Ивао протянул мне конвертик. Такой же был и у него в руке. Значит, наградили обоих…
Я надорвал свой зубами. В конвертике лежал новенький рубль. Я скривил губы. Не могли дать какой-нибудь значок – все-таки международные состязания!
Я решил отдать рубль Юрику – пусть играет – и спрятал его в альбом.
Сумико потянула мою руку за кисть.
– А-а-а.
Хорошо, над площадью гремела бочка. А так бы народ сбежался на мой стон.
– Худо? – спросил Ивао.
– Надо доктор, – сказала Сумико.
– Где сейчас возьмешь доктора? – промямлил я и опять стал дуть на опухоль.
– Дома, – ответила Сумико.
– Дома меня мать ремнем может только подлечить, – сказал я.
– Папа нас яруси, хоросый доктор, – ответила Сумико.
– Да он же помешанный. – Я покрутил пальцем возле головы.
– Папа хоросый доктор, – повторила Сумико. Она схватила меня за здоровую руку и повела по тропе вниз.
Она щебетала без умолку. Наверное, чтобы отвлечь меня от боли. Сумико говорила, что взяла зонтик на гулянье, – дядя обещал к вечеру дождь. Он гораздо лучше определял погоду, когда у него были собственные кунгасы, сейнер и баржа.
Я плохо слушал Сумико. Я старался не трясти руку. И прижимал ее к груди, как мать ребенка. Мне очень хотелось завыть, но впереди шла Сумико, а сзади Ивао.
– Нечестно ты меня толкнул, – сказал я Ивао. – Переведи ему, Сумико.
Сестра перевела ему. Он опустил голову и впился зубами в сорванную на ходу мраморное море курорты. Сумико начала оправдывать брата. Она сказала, что это все Кимура. Он обучает Ивао приемам джиу-джитсу. Я хотел сказать в ответ, что с его ли очками готовиться к войне. Но в это время мы продрались сквозь заросли кислицы, кукольника, бузины, увитой вьюнком, и свалились прямо к нашему дому.
Позади турундела бочка. Ей подсвистывала свирель. Над храмовой площадью блуждали разноцветные бумажные фонарики. И луна висела над площадью, ну точь-в-точь испеченная в костре и очищенная картофелина. При такой луне бабушка, бывало, заговаривала мне зубы. Сумела бы она заговорить мою руку? Вдруг положат в больницу? Потом как снова встретиться с Сумико?
Сумико с Ивао разулись в передней перед дверью их квартиры. Я, как всегда, потер босые подошвы о штанины.
Ивао тихо откатил половинку двери и пропустил нас в темную комнату. Посредине жерлом вулкана краснела жаровня. Здесь никого не. Но из соседней комнаты доносилось бормотание.
Ивао раздвинул следующую дверь. Под многорамным окном в клетке из лунного света сидели рядом на татами Ге и бабушка. Возле них стоял фарфоровый чайник с отбитым носиком. В нем бабушка держала свои целебные настои.
– На море-окияне, на острове Буяне, на песках сыпучих дуб стоит дремучий, в дубе том дупло, в дупле – темно, – раздавался мерный голос бабушки. – Изыди, болезнь, из Ге-страдальца на остров Буян, в дуб дремучий, в дупло вонючее…
Ге глядел на луну и повторял, запинаясь. Как ни больно мне было, но я прыснул в кулак. Тогда Сумико дернула меня назад.
Мы вышли и переждали, пока они не закончили. Наконец бабушка сказала:
– Семь ден по семь раз повторим – должно полегчать… Я одну девушку полоумную вылечила. Ходила она все и спрашивала каждого: «Леню моего не видели?» А Леню этого, ее жениха, под Ленинградом убило…
Дальше я не стерпел. Бабушка могла говорить о том, как лечила, бесконечно. Я шагнул к ним в комнату. Сумико пришлось идти за. Ивао сзади включил свет.
– Папа, помоги. – Сумико опустилась перед отцом на колени и стала объяснять, что у меня сломана рука.
Бабушка увидела мою вспухшую правую руку и всполошилась. Она сняла косынку и начала прилаживать к моей руке.
– Унучек мой родименький, – запричитала бабушка, – да где же ты сломал рученьку?
– Упал… там. – Я показал на сопку.
– Ох и бедовый же ты! Нет, чтобы чинно-спокойно посидеть…
Ге внимательно слушал дочь, потом отложил трубку и взял мою руку. Он ощупал кость, и глаза его умно сощурились. Все замерли. Ге отпустил мою руку и тихим голосом попросил принести бумагу и карандаш. Ивао принес карандаш и лист бумаги из соседней комнатки, выходящей окнами на грядки с табаком. Через раздвинутую дверь донесся запах ароматических палочек. И Будда пристально следил за нами со стены. Сумико кинула в комнату зонтик и задвинула дверь.
Ге нарисовал кость моей руки от локтя до кисти и трещинку выше сустава. Он отдал нам листок, а сам забормотал что-то под нос, потирая лоб мундштуком трубки.
Я испугался, что Ге вспомнил о том, что миру конец… Ивао и Сумико тоже глядели на отца с тревогой. Но старик через несколько минут попросил принести ему какие-то лекарства.
Сумико прошла к шкафчику в углу и принесла оттуда банку с коричневой мазью, медную лопаточку и кусок марли. Ге обмазал мою опухоль густым слоем прохладной мази и обернул марлей. Бабушкина косынка пошла на повязку. Ге подвесил мою руку к шее.
Мне сразу стало легче, будто из руки вынули огромную, до самой кости, занозу. Бабушка еще долго квохтала, что я не сношу головы, а потом вдруг дно средиземного моря старика:
– Семена-то нужны будут вам на пустом острове?
Ге вынул трубку изо рта. Но ответить он не успел. К нам донеслась песня:
Лесом, поляной, дорогой степной
Парень идет на побывку домой.
Ранили парня, но что за беда —
Отцу подпевал Рыбин. Они остановились перед домом и стали по очереди кричать:
– Где ты, Кимура?
– Выходь!
– Я буду бороться с тобой по всем правилам!
– Я судьей буду, гы-ы-ы.
– Честно будем бороться!
Бабушка закрестилась и вздохнула:
– Господи пронеси…
– Конец миру, конец, конец, конец… – забормотал Ге.
Мы с бабушкой поднялись и пошли навстречу отцу. Он обнял Рыбина и качался на каблуках. Китель отца был расстегнут.
– А-а, это ты, слабочишка! – воскликнул отец и пошел навстречу. – Отца осрамил на весь город… Я тебе прощал иордания отели мертвого моря. А труса не прощу. Не маленький… – Он расстегнул ремень и с прихлестом вынул его из петель.
– Детей надо учить, учить, – верещал сзади Рыбин, размахивая руками, – чтоб в рот отцу глядели! – И он захохотал басом.
Я, как кошка с перебитой лапой, бросился назад и залетел по лестнице наверх.
– Вася, погоди.
Но куда было бабушке гнаться за отцом, даже за пьяным.
Я перевел дыхание только возле корзинки Юрика.
– Мама, у Герки рука на перевязи, – сию же минуту объявил братец, поднимаясь.
Мама вышла из своей комнаты, вытирая руки о белый передник.
– Взрывал опять? – спросила.
– Просто упал, – ответил я.
И тут в комнату влетел отец. Всклокоченный чуб свалился ему на глаза. Мама преградила ему дорогу. Ее губы напоминали чайку с опущенными крыльями. А глаза поблескивали, как вода на дне колодца.
– Я из тебя бубна выбью… – с придыхом говорил отец. – Не слушаться отца.
– Ребенка не тронь! – сказала мама. – Мало ты моей попил крови? Свой дом бросил, а тут поселил с полоумным японцем внизу… Подожжет – детей вынести не успеем. Мне назад недолго собраться… Поедешь с мамой назад, сынок?
Я почему-то подумал про Сумико и не ответил маме.
– А-а, горлица, – заскрежетал отец, глядя на маму дикими глазами, – птенца защищаешь… Крылья распустила… Воспитала мне сынка… Уезжайте – один останусь! – Он схватил маленький японский столик за край и поднял его в воздух.
Со столика полетела фарфоровая ваза, стопка старых японских журналов и банка с золотой рыбкой. Отец трахнул столик об пол. Все развалилось. На мокром пятне блестели грани разбитой банки, высовывалась лакированная ножка, а куча журналов была усыпана осколками фарфора.
– Рыбка-а-а! Моя рыбка-а-а… – запищал Юрик.
Отец тупо глядел под ноги и покачивался на каблуках. Вода из банки обрызгала ему сапог. Он попытался согнуться, чтобы очистить сапог рукавом кителя, и чуть не упал боком на печку. В это время снизу раздался пронзительный клич Рыбина:
– Вася! Сюда! Кимура… Вот он! Держу-у-у.
Отец кинулся вниз. Дом задрожал от его каблуков.
Я скатился вслед за отцом, забыв о больной руке. На дворе происходило вот.
Кимура вырывался. Но руки у Рыбина были сильные. Кимура стоял лицом к дому и видел, как из дверей выбежал отец, за ним я. К Рыбину поспевала помощь. И тогда Кимура захватил руку Рыбина обеими своими, вытянул ее на плече и перевернул отцовского дружка через. Рыбин грохнулся на землю, словно куль с глиняными горшками.
– До свидания! – крикнул Кимура и побежал вверх по склону.
Через несколько секунд не слышно было даже шуршания кустов.
– Стой, гад.  – ревел отец. – Честно бороться будем!
Но тут носок его сапога зацепился за Рыбина. Отец растянулся рядом.
Лицо Рыбина белело под луной, как фарфоровая чашка с ручками. Из носа вытекала черная струйка.
Подошла бабушка с ковшом воды. Она побрызгала изо рта на лицо Рыбина. Тот зашевелился и открыл глаза.
– Вася, он сожгет теперь меня, – сказал Рыбин и всхлипнул. – На материке мясо ел – крепче. А тут рыба… Сожгет…
– Я с этим Кимурой завтра же поборюсь, – успокаивал дружка отец.
– Сами виноваты, – возразила бабушка.
Рыбин схватился обеими руками за голову и, сутулясь, пошел к себе.
Отец побрел за ним.
– Тоже лечить надо, – сказала бабушка, скорбно подперев подбородок ладонью. – А ведь до войны совсем не пил.
«Сумико, я хочу увидеть тебя и объяснить все… Мой отец не такой… Он фронтовик, а у фронтовиков нервы расшатанные. Я тебе расскажу, какой отец у меня на самом деле. И Юрик просит золотую рыбку. А где я ее возьму? Бычка он теперь не хочет. Подавай ему золотую рыбку, и.
Я жду тебя, Сумико, в кустах бузины, напротив окна твоей комнаты. Гера».
Это первое, что я написал, когда зажила у меня рука. Словно не существовало Борьки, Скулопендры и Лесика, которые ждали от меня письма.
Я не встречал Сумико уже много дней. С того самого вечера, когда Кимура ловким приемом кинул Рыбина на землю и сам скрылся неизвестно куда.
Конечно, ребята не похвалили бы меня за такую прыть… Но я объясню им, какая Сумико. В наш план надо будет внести поправку… Не все же японцы подлые. Я напишу письмо ребятам в ближайшие. Только сначала надо встретить Сумико и сказать ей, что во всем виноват Рыбин… Я ей зла не хочу. Даже наоборот… И пусть она не считает, что у нас все такие, как Рыбин.
Я встал, когда остальные еще спали. Солнце золотило рисовую солому татами. Я бесшумно выдрал из своего альбома лист и написал письмо Сумико красным карандашом. Потом я на цыпочках вышел из дому. Море урчало, как сытый кот. Все эти дни оно было серым от дождя, но вот сегодня вновь засияло.
Я навернул письмо на бамбуковый дротик и пошел с ним по кустам гостиницы евпатории на берегу моря грядки с табаком. С острых концов широких табачных листьев свисали капли росы. Они искрились, как кусочки зеркала. Роса скатывалась с листьев бузины мне за шиворот холодными живцами. Я поеживался и шел. Мне надо было к меже, которая притыкалась к стене дома как раз под окном комнаты Сумико. В открытую форточку я хотел опустить дротик.
Я оттянул упругую ветку последнего перед межой куста бузины да так и замер. Одна половинка окна в темную комнату Сумико задвинулась куда на море анапа вторую. Узкая смуглая рука взялась за раму. Потом сама Сумико вспрыгнула на подоконник, повернулась на нем и стала нащупывать ногою землю. Нога высовывалась из синих шаровар до половины белой икры. Сумико спрыгнула на грядку и шлепнулась. Она быстро огляделась и пригладила грядку ладошкой.
Сумико отряхнулась, поправила челку и пошла между грядкой и домом к обрыву. В руке она несла цветной узелок.
Я двинулся за ней, беззвучно раздвигая ветки. Я и не знал, что по обрыву можно спуститься. А Сумико вдруг смело прыгнула на осыпь. Я подполз к тому месту, откуда она прыгнула. Сумико, как коза, скакала по осыпи меж угластых камней и чахлых кустов, накрененных вниз по склону.
Я выждал, когда Сумико скрылась за выступом в обрыве, и тоже ринулся вниз. Письмо сложил перед этим вчетверо и сунул в карман штанов.
Сумико сбежала с обрыва и самым крайним коротким проулком пошла к морю. Я двигался за нею, как сыщик, метрах в двухстах, в тени рыбачьих фанз. Перед песчаным пляжем мне пришлось залечь. Долго лежал, потому что Сумико повторила длинную дорогу, которой вела меня от баржи в первый день нашего знакомства. Сначала Сумико направилась будто к порту, а потом, дойдя до самой воды, повернула к кладбищу. Может, она путала следы? Мы ведь тоже к пещере своей подходили, заметая следы.
Сумико шла по сырой полоске и размахивала узлом. От нечего делать я сгребал перед собой песок. Ладонь вдруг укололась. Я разгреб песок. Передо мной лежал поржавелый тесак от японской винтовки. Совсем еще недавно я здорово обрадовался бы этой находке, но сейчас мне было не до оружия.
Сумико подлезла под баржу и скрылась в дыре. Я поднялся и пошел напрямик. Десять минут – и вязкий песчаный горб позади. В лицо мне ударила синяя тень баржи. Ящик был над дырой. Конечно, Ивао, который наверняка ждал сестру в барже, старательно заложил дыру. Серый ящик не отличался от серых досок баржи.
Я тихонечко отодвинул ящик до половины, влез в баржу и снова закрыл дыру.
Ощупью стал пробираться я к корме, где брезжил свет. Надо было подкрасться и крикнуть. Сумико с Ивао что-то затевают. Может быть, хотят плыть на пустой остров. Вот вздрогнет очкастый вояка! Будет смеху… Я крался к корме. Подполз к самому складу под навесом из циновки, и ни одна дощечка не скрипнула. Но что я услышал вдруг! Сумико разговаривала с Кимурой!!
Я распластался у днища. Мой нос воткнулся в какие-то щепки.
Я пожалел, что так близко подкрался к ним. Кимура сидел спиной ко. Но если он повернется? Или я чихну? У меня передернулись плечи… Отец не теряет надежды поймать Кимуру. А Кимура наверняка думает, как бы отомстить отцу. И вот я сам в руки к нему пришел… Со скоростью улитки я ощупал карманы. Ракеты не. Давно ее спрятал в свою школьную сумку. И тесак – сама судьба посылала! – не взял. Ну и поделом будет, если Кимура придушит, как котенка. Я затаил дыхание и сполз на самый киль, чтобы спрятаться от ярких пучков света из щелок и осколочных дырок.
– Кимура-сан, – говорила Сумико, – курите табак. Вчера русская бабушка опять приносила папе табак. Здесь, в узелке, рис и табак.
– Я не буду курить русскую подачку, – ответил Кимура и отодвинул кисетик, протянутый Сумико. Он взял плоскую жестяную коробочку с рисом, зажал между пальцами палочки и начал кидать рис в рот.
– Ивао купит табак в другом месте, – сказала Сумико. Она подала фарфоровый чайник.
Кимура отпил из него прямо через носик. Беглец был, видно, очень голодный и чавкал.
– Как здоровье Ге? – спросил Кимура.
– Русская бабушка его лечит травами, – ответила Су-мико. – По вечерам они смотрят на луну и повторяют молитву. Бабушка спрашивала о вас, Кимура-сан.
– Не говорите обо мне бабушке, – сказал Кимура. – Ни одному русскому нельзя доверять.
– Не все русские плохие, – робко возразила Сумико и наклонила голову. Черный гребешок волос на виске свесился возле глаза.
У меня занемела нога, и я передвинул. Какая-то банка покатилась и загремела, точно Илья-пророк на колеснице.
Правая рука Кимуры мгновенно очутилась за пазухой, точно он хотел почесать грудь. Тогда я вскочил и побежал. Я летел, как ветер. Но мягкие прыжки Кимуры догоняли меня. Если бы я догадался оставить дыру открытой!
– А-а-а!
Кимура схватил меня над ящиком. Он закрыл мой рот ладонью, которая пахла рисом. Японец прижал меня к своей твердой груди, точно хотел раздавить. За пазухой у него лежало что-то продолговатое – не то пистолет, не то нож.
Я брыкался ногами мычал:
– Пусти! Не имеешь права.
Я прижал руки к карману, чтобы Кимура не отобрал у меня письмо и не прочитал. Но он как раз это и сделал. Отодрал мои руки и вынул письмо к Сумико.
Видели бы ребята… А знали бы они, кто меня спас…
К нам подпорхнула Сумико. Она первым делом вцепилась в руку Кимуре, и мне полегчало. А то уже рябчики запестрели в глазах.
– Кимура-сан, – пропищала Сумико, – у Геры больная рука.
Кимура ослабил тиски. И он прочел письмо, одной рукой придерживая листок против света, что бил из-под ящика.
– Кимура-сан, – продолжала Сумико, – Гера знает нашу баржу. Помните, он спас меня здесь?
Кимура поставил меня между Сумико и собою. Сам наступил ногой на ящик, который закрывал мне дорогу на свободу.
– Тихо! – приказал мне Кимура. – Иначе я не почему красное море называется красным вам жизнь! – Он скосил глаза на Сумико и заговорил с ней по-японски, даже не подозревая, что я почти все понимаю.
– Ты должна отвлечь своего русского поклонника, – сказал Кимура. – Я переведу шлюпку на Мутную речку. Там густые кусты над водой. Пусть Ивао принесет мне туда табак. В случае опасности я уплыву на остров Птиц. Там близко Хоккайдо… Пусть Ивао много несет табаку.
– Я сделаю, как вы хотите, – ответила Сумико.
Кимура отдал мне письмо и отодвинул ногою ящик.
В баржу ударил фонтан света.
Я вывалился из дыры на песок, отполз от тени, вскочил и побежал прямо.
– Гера-сан! – закричала Сумико. – Так ходи не надо!
Но я был на свободе. Теперь я мог бежать куда угодно.
Конечно, отцу я не скажу ничего. Но вот Семену надо рассказать, что Кимура скрывается тут, у нас под носом. Семен, тот решит, что надо предпринять… Однако глаза Сумико были открыты так сильно, как в тот раз, когда она тонула. И я не побежал. Я сел на песок и спросил как ни в чем не бывало:
– Почему?
– Рюди там не ходи, – ответила Сумико и обвела рукой чуть ли не всю песчаную полосу. – Война ходи… бомба, мина…
Она хотела напугать меня. Но я не Рыбин. Меня так просто не испугаешь. К тому же я знаю, что ей надо отвлечь меня. Сумико может вообще сказать сейчас, что анапа море в июне сидеть на месте и не двигаться, потому что я зашел на минное поле. Но я больше дураком не буду, как сегодня. Вот влип так влип. И письмо прочитал этот самурай. Ну, хватит. Позлю вот ее и убегу. Скажу Семену про Кимуру.
– А я ничего не боюсь, – ответил я, разорвал письмо на мелкие клочки и начал бегать по песку и кувыркаться, пока Сумико не подбежала и не схватила меня за руку. Под ресницами у нее стало влажно, как утром под листьями бузины. И куда-то исчезла моя решимость. Я даже не мог набраться смелости выдернуть руку из ее руки. И девчонка повела меня по сырому песку. Видели бы ребята, как плелся я за нею. Точно пленник. Теплая гниловатая вода бухты окатывала наши ноги. Мои цыпки жгло, и я подпрыгивал на прибое.
Мы сделали огромную дугу и вышли к крайним фанзам. Я и тут не сопротивлялся. Мне было интересно, куда поведет Сумико. Она цепко держала меня, словно боялась, что сбегу. Сумико вела меня прямо на сопку.
– Почему Кимура прячется? – спросил я и сорвал на ходу саранку.
– Боится, – ответила Сумико.
– Да ему ничего не будет, – сказал я, оглянулся – нет ли кого – и передал ей цветок.
Она отпустила мою руку и стала собирать букет. Перекладывая цветы травой, она расхваливала своего дядю. Кимура не имел своей семьи, потому что все время занимался рыбными делами. Он мечтал скопить деньги на маленький рыбный завод. Этот заводик он купил бы на Хоккайдо. И тогда вся их семья переехала бы на родину. Кимура давно говорил, что жить на Сахалине опасно. И один он мог бы уплыть на Хоккайдо, когда началась война. Но Кимура не бросил.
– Рыбину надо было посильнее дать. – Я сделал свирепое лицо и потыкал кулаками в воздух.
– Дядя Кимура росскэ боится, – повторила Сумико.
– Ты меня не боишься? – спросил я и сорвал ей вторую саранку.
Сумико прикрыла лицо жидким букетиком, покрутила головой и бросилась вверх – замелькали блестящие щиколотки ног.
Я побежал за нею по коридорчику, который оставался в зарослях кислицы. Метров через сто мы задохнулись и упали в траву.
Отчаянно стрекотали кузнечики. Выше по склону на кусте сидел ворон и кричал: «Алло, алло…» Солнце поджаривало кожу. Я сорвал два огромных лопуха и сделал шлемы. Лицо Сумико в тени лопуха позеленело.
– Вон остров пустой, – показал я в море бамбуковой палкой, которую подобрал по дороге.
Сумико ничего не ответила. Но глаза ее были устремлены на Птичий остров.
– Давай уплывем на него, – предложил я. – И ребят вызовем, моих друзей – Борьку, Скулопендру и Лесина. Знаешь, какие ребята славные.
И я рассказал о нашей пещере, о том, как мы взрывали патроны в кострах, как мечтали все приехать на Сахалин, – правда, не сказал зачем, – как думали об оркестре.
– И вообще иначе жизнь сделаем, – закончил я. – Никому никого бояться не надо… Оркестр обязательно создадим. Весело будет.
– Хреб там нет, – напомнила Сумико мои же слова, и продолговатые зеленые тени на ее щеках сгустились.
– Зачем хлеб? – сказал я, ошкуривая стебель кислицы. – Вы можете питаться травой и рыбой, а мы – нет? Хочешь, докажу? Целую неделю буду есть одну кислицу.
– Хочу. – Сумико улыбалась, сильно оттопыривая нижнюю губу.
Я разломил надвое мясистый стебель кислицы и подал половину Сумико. Кислятина свела скулы.
Сумико стала доказывать, что раз у меня есть отец, мама, бабушка и брат Юрик, то я должен быть счастлив на этом острове. И зачем мне плыть на какой-то пустой остров?
– Папа, мама… – передразнил я ее и рассказал, как папа разбил банку с рыбкой. А мама сама головы от земли не поднимает – возится на грядках – синее море белый пароход меня туда же… А мне за войну надоело, как червяку, в земле копаться. В общем, хочется убежать из дому. Я могу попросить Семена, и он отвезет нас на Птичий остров на сейнере. И потом будет молчать, как эта сопка. На него положиться можно.
Но Сумико ответила, что рыбку Юрику подарит другую. Рыбку можно заменить, а вот мать и отца никогда. И добавила, что если покинет своего отца, он умрет.
– Ну, давай играть в войну, – сказал я и вручил ей «меч» – бамбуковую палку.
Себе я нашел простую палку и обломил ее, сравняв с «мечом» Сумико. Потом я объяснил ей, что она будет самураем, а я русским богатырем. Мы спрячемся в кустах и начнем искать друг друга. Когда сойдемся, будем драться на «мечах». Мы разбежались в разные стороны. Я упал под ивовый куст и заметил, где спряталась Сумико. Я решил заползти к ней в тыл и застать врасплох.
Я полз, как змея. Старался, чтобы надо мной не качнулась даже травинка. Мы учились ползать в нашем овраге в бурьяне. Борька тут был лучше. Он мог так проползти, что ни одна травинка после него не лежала. Он и нас обучил ерошить за собой траву.
Пауки оплели все вокруг седой паутиной. Она липла к потному лицу. Но я терпел и полз дальше. А когда мне в ноздрю забежал муравей и захотелось чихнуть, я использовал способ Лесика. Надо придавить верхними зубами нижнюю губу да пониже. Тогда чох пройдет.
Я все время вслушивался в шорохи. Уже близко должна была быть Сумико… Я замер. Меня кто-то рассматривал сзади. Я обернулся. Среди чащи зеленых иголок усмехалась Сумико. На ее лице колыхались тени от листьев и солнца. Я глядел, какая она красивая, и забыл, что мы воюем. Наконец вспомнил: она «самурай».
– Ура! – закричал я и бросился на Сумико, выставив «меч».
Она еще с колена отшибла мою палку быстро и сильно. Мой «меч» чуть не вывалился из слабоватой правой руки. Но я взял его покрепче и снова сделал выпад. Сумико вновь отшибла мою палку – только расщепленный бамбук задребезжал.
Я разозлился – и пошел, и пошел… Сумико отбивала мои выпады. Бамбук дребезжал в ее руке. Вдруг она изловчилась и «уколола» меня в левую руку. Рука была не в счет, и мы продолжали сражаться.
Еле-еле мне удалось ее «приколоть». Да и то, наверное, она сама поддалась.
У меня ныла рука, когда мы сели на вытоптанную полянку.
– А ты неплохо отбивалась, – сказал я, помахивая кистью правой руки.
– Ивао учит меня, – ответила Сумико. Она уперла свой «меч» в носок дзори и крутила палку, словно пыталась зажечь соломенный жгутик, зажатый большим и соседним пальцами.
– А Ивао кто учил? – спросил я.
– Дядя Кимура, – ответила Сумико.
– А я тебя хочешь плавать научу? – сказал я.
– Хочу, – ответила она и закивала головой.
Солнце с плеском садилось в море. Мы вернулись домой. Я обождал в кустах, пока Сумико зайдет в дом, а потом вышел как ни в чем не бывало. От кислицы у меня свело рот и сосало под ложечкой.
– Где пропадал целый день? – набросилась на меня мама. – Мать на огороде разорвись, а ему дела нет!
– Есть у меня свои дела, – ответил я и скосил глаза на столик возле печки, где орудовала бабушка.
– Опять штабы и снаряды? – спросила мама.
– Наоборот, – отозвался я и прошмыгнул мимо нее к бабушке.
На тарелке меня дожидалась горка оладьев, пропитанных постным маслом и посыпанных крупным сахарным песком. Нет, травой не проживешь и одного дня.
Юрик в бабушкиной кофте стоял на веранде и плевал вниз.
– Гера, – сказал он, – ты купался?
– Угу, – ответил я.
– Хоть бы меня взял, – печально сказал Юрик. – На «Оранжад» обещал… Где он, белый твой пароход? Так я и не вылечусь…
– Отойди в комнату, – приказала ему мама. – Ветром охватит – опять сляжешь.
Я разжевал сладкий пахучий оладышек и ответил брату:
– Будет у тебя сегодня рыбка. Такая же пузатенькая.
– Завтра табак полоть, – сказала мама.
Я промолчал. Перечить ей было нельзя – живо отколошматит. Но я твердо решил табак не полоть. Удрать пораньше на море, и. А пока молчать… Мама ходит нервная. Щеки пустые. Глаза льдистые. Бабушка и та ей не угодит. А про меня и говорить не стоит. Все кажется маме, что японцы ненадежны… А я так не думаю. Все-таки им досталось в войне. На них атомные бомбы сбрасывали. После этого никакой войны не захочешь… Нос сегодня обгорел на солнце – притронуться больно. Ну и ерунда. Облезет шкура – новая еще лучше будет…
Я вытер масляные пальцы о рушник и показал Юрику на корзину. Он залез в. Я повез корзину по полу. Мы подъехали к лестнице и увидели Сумико. Она поднималась к нам, неся перед собой стеклянную банку. В зеленой воде шевелила рыжими плавниками рыбка.
Юрик выскочил из корзины – и навстречу Сумико. Она сразу отдала ему банку.
– Рыбка! Рыбка! – завопил Юрик и побежал показывать ее бабушке и маме. На его груди колыхался светлый кружок воды.
– Беренький марчик, – сказала Сумико.
Смешно было слушать, как они говорят. Юрик картавил, а Сумико, наоборот, не могла произнести букву «л».
Юрик поставил рыбку на веранду, а сам вернулся к нам.
– Юрик, это Сумико, – сказал я.
Сумико погладила его волосы мягче пуха.
– А я умею на голове стоять, – ответил брат и тут же притулился к стене вниз головой. Рубашка на его животе задралась, и я хлопнул по белому бугру ладошкой.
– Встань, – приказала мама, – кровушка прильет к голове – опять заболеешь.
– Нехай вертится, – возразила бабушка. – Это ему в пользу.
Юрик не удержал равновесия и упал. На стенке покачнулась фотография деда. Юрик сейчас же отполз к своей корзине, порылся в ней и вынул коробку, где хранил фантики от конфет, сушеных жуков и мою картинку. Юрик вынул картинку и показал Сумико.
– Это Герка нарисовал, – стал объяснять брат. – Белый пароход называется «Оранжад». Там золотых рыбок уйма. Ребятишки едят галеты с конфетами. «Оранжад» скоро приплывет сюда. Я на нем вылечусь… Пока он вон на том острове. – Юрик потащил Сумико на веранду и показал пальцем на Птичий остров с розовой от заката верхушкой.
– Там пустой остров, – ответила Сумико. Она не замечала моих отчаянных сигналов: – О-ран-жад – это сок, мидзу, вода…
Юрик повернул ко мне голову, сморщил нос и захныкал:
– А Герка сказал…
– «Оранжад» выбирает себе стоянки в пустынных местах, – стал выкручиваться я. – Где живут люди, там рано или поздно будет война. Понял?
– Значит, сюда не приплывет? – спросил Юрик, шмыгнув носом.
– Приплывет, – заверил я брата. – Война прошла… Больше войны не будет. Верно, Сумико? – И я подмигнул.
Она перевела взгляд с Юрика на картинку, потом на меня. Видно, поняла меня.
– Да, – ответила Сумико.
– А вы с ребятами хотели воевать с… – начал Юрик выкладывать военную тайну.
Тогда я взял рисунок и перебил брата, рассказывая, где на «Оранжаде» сады, где озера, где кукольный театр, где столовая…
Юрик отвлекся, задумчиво поковырял в носу и вдруг объявил:
– А я стихи знаю. – И, не дожидаясь приглашения, подкатил глаза к потолку, забубнил:
Он читал так, что жилка налилась на виске. Закончив, Юрик попросил Сумико спеть ему песню. Она кашлянула, вложила руку в руку и запела «Катюшу». Юрик стал подпевать. Голос его напоминал звон балалаечной струны и забивал тихий, как шорох волны на песке, голос Сумико. Я ущипнул Юрика, чтобы он не орал. Но его рот стал открываться еще шире.
Автор: СЗТУ (бывш. СЗПИ) '07 Опубликовано в 15:46
  • 89

Комментарии пользователей

Пока нет комментариев...

Информация Посетители, находящиеся на сайте в качестве Гостей, не могут оставлять комментарии к данной публикации. Нужно зарегистрироваться.

Главная| Отдых на минском море| Какое море в анапе| Отели 5 звезд черное море| Анапа отдых рядом с морем| Как красиво сфотографироваться на море| Лагерь на море орленок| Азовское море российское побережье| Санаторно курортное лечение на море| Города на побережье черного моря| Белек турция какое море| Азовское море реки впадающие в море